"Ты вѣрно не пріѣдешь къ намъ прежде четверга. Удивляюсь, неужели тебѣ до сихъ поръ не опротивѣли танцы. Ну какъ это плясать два раза въ недѣлю, да вѣдь это просто одурѣешь; что до меня, такъ я въ эти танцовальные дни всегда просыпаюсь въ хандрѣ оттого только, что воображаю, какъ скучно будетъ вечеромъ; для меня, право, веселѣе сидѣть съ N. и слушать его умныя лекціи, хотя даже изъ ариѳметики, нежели прыгать съ этими плясунами.
"Что это, право, какъ невыносимо глупы всѣ эти офицеры, которые ѣздятъ къ намъ плясать. Посмотри, пожалуйста, какъ они важничаютъ передъ статскими своими эполетами, и до того глупы, что не могутъ этого поскромнѣе сдѣлать. А твой фаворитъ Муровъ уже важничаетъ передъ ними потому, что у него на ногахъ еще лишнее украшеніе -- шпоры. И что это за дѣти: чѣмъ больше на нихъ навѣшаютъ блестящихъ побрякушекъ, тѣмъ они веселѣе и довольнѣе.
"А вѣдь, кажется, ты неравнодушна къ Мурову. Неужели онъ тебѣ нравится, или его кавалерійскій мундиръ?... Я бы не совѣтовала тебѣ такъ вести себя съ этимъ напыщеннымъ гвардейцемъ. Рано или поздно, а онъ надѣлаетъ тебѣ тьму непріятностей.-- Я что-то не люблю его! Пріѣзжай же хотя въ четвергъ, только пораньше, а то набѣгутъ разные плясуны, и тогда нѣкогда будетъ поговорить отъ души.
Твоя вся С. З."
Онъ Елены Териной въ Софьѣ Зв ѣ ркиной.
(Спустя мѣсяцъ.)
С. Петербургъ, іюля 10.
"Здравствуй моя Соня! Ну вотъ я и въ Петербургѣ. До сихъ поръ я не испытала ни одной отрадной минуты; грустно и тяжело до слезъ. Страшно видѣть бѣднаго брата, мужа моей родной сестры.-- Войдешь къ нему въ кабинетъ; онъ сидитъ блѣдный, худой, опершись головой на руки, и, повѣришь ли, я часто видала у него слезы.... Бѣдный! Бѣдный! а она, жена его, о! она счастлива, весела, молодѣетъ и разцвѣтаетъ съ каждымъ днемъ....
"Какъ странно; проживши съ мужемъ пятнадцать лѣтъ, и съ такимъ мужемъ! теперь любитъ этого мальчишку. Если бъ ты видѣла его, ничего особеннаго. Совсѣмъ забыла тебѣ было разсказать, что когда мы подъѣхали къ Петербургской заставѣ, то насъ встрѣтилъ Пчельскій. Сестра такъ и бросилась къ нему. Я испугалась; съ негодованіемъ и слезами схватила я ее за руку, я просила, чтобы она вспомнила, что она не одна, что съ нею я и ея маленькій сынъ. Умоляла ее, чтобы она, хотя изъ приличія, велѣла Пчельскому уѣхать. Но она захохотала при словѣ приличіе, вырвала отъ меня свою руку, и, не смотря ни на просьбы мои, ни даже на грубости, выпрыгнула изъ кареты почти на руки Пчельскому. Онъ обнялъ ее и я уже больше ничего не видала. Этотъ поступокъ совершенно уничтожилъ меня, и когда сестра сѣла въ карету, то я старалась не глядѣть на нее и не говорить съ ней. Такъ молча мы въѣхали въ городъ. Подъѣзжаемъ къ дому, мужъ ея, какъ безумный бросился къ нашей каретѣ, почти на рукахъ вынулъ сестру, говоря ей: -- "другъ мой, насилу я дождался тебя! Насилу ты опять со мною.... А какъ мнѣ грустно было безъ тебя мой ангелъ! Какъ похорошѣла ты! Отчего ты блѣдна? Что съ тобою,-- не больна ли ты? Не случилось ли чего?" -- Я сквозь слёзы смотрѣла на эту сцену, мнѣ страшно становилось за такую любовь. А она, она блѣдная, холодная, едва глядѣла на мужа, едва отвѣчала ему.... Онъ спрашивалъ попеременно то ее, то меня, что съ ней? Не случилось ли чего непріятнаго въ дорогѣ? умолялъ насъ сказать, не мучить его, не скрывать отъ него!... И онъ снова бросался къ ней, цаловалъ ее, цаловалъ ея руки и опять умолялъ не скрывать отъ него ничего, не жалѣть его.... Я была какъ на иголкахъ; слезы готовы были у меня хлынуть ручьями. Предьидущая сцена съ Пчельскимъ вертѣлась у меня передъ глазами, и каждое нѣжное слово брата меня ужасно терзало. Наконецъ, сестра проговорила, что мы благополучно пріѣхали, но очень устали съ дороги.... Въ это время вбѣжалъ ихъ маленькій сынъ, который ѣхалъ съ нами, бросился на шею къ отцу и быстро началъ разсказывать, какъ ему было весело въ Москвѣ, какъ его полюбила бабушка, какъ хорошо было на гуляньѣ, какіе у насъ были славные блины, и пр. Мы въ это время располагались пить чай и я уже совершенно было успокоилась, какъ вдругъ слышу, что Митя съ жаромъ вскрикиваетъ: "Ахъ, папа! насъ у заставы встрѣтилъ Пчельскій. Я хотѣлъ было поцаловать его, да вотъ тётя не пустила, а мамаша уходила къ нему,-- мнѣ очень было завидно, онъ далъ бы мнѣ конфектъ, да все тётя, она виновата!" -- Не могу тебѣ выразить мой испугъ, когда я услышала этотъ разсказъ ребенка. Сестра ушла, а я сидѣла какъ пригвожденная къ мѣсту и не смѣла пошевелиться, какъ будто во всемъ этомъ была виновата я. Еслибъ ты взглянула въ это время на брата. Холодный потъ градомъ обливалъ его блѣдное лицо. Онъ подошелъ ко мнѣ, взялъ меня за руку и едва слышнымъ голосомъ сказалъ мнѣ: "Да, сестра, я очень несчастливъ,-- во столько лѣтъ я не успѣлъ заслужить полной ея любви -- а я ее очень люблю! Я ее не виню,-- виновенъ онъ, онъ завлекъ ее своими страстными преслѣдованіями, а она только воображаетъ, что его любитъ. Она такъ горячо любитъ дѣтей нашихъ. У насъ славныя дѣти.... Сестра! поговори же ей! что будетъ съ дѣтьми! Ахъ, Боже мой! Боже мой!..." И онъ началъ плакать какъ ребенокъ. Прошло съ минуту и онъ вдругъ какъ бы очнулся: -- да гдѣ же она? Господи! она такъ устала, измучилась, а этотъ глупый, ребенокъ встревожилъ ее своею болтовней (и онъ какъ будто разсердился на сына). Онъ началъ кликать сестру и бросился ее отъискивать.
"Что ты скажешь про эту самоотверженную любовь? Его жена любитъ другаго, а онъ заботится о ея спокойствіи.... Отчего она не цѣнитъ этой полной, этой страстной любви своего мужа, а увлекается этимъ мальчикомъ? Вѣдь этотъ Пчельскій вдвое моложе ея! Господи! съ какимъ упоеніемъ она разсказывала мнѣ разныя подробности о любви Пчельскаго къ ней; о его вниманіи, о его услугахъ, и пр. и потомъ съ какимъ отвращеніемъ всегда говоритъ о нѣжности мужа къ ней!