"Со времени послѣдняго моего письма къ тебѣ, мнѣ пришлось много испытать горькаго. Мой бѣдный N страдаетъ почти больше моего. Представь себѣ его, этого благороднаго, умнаго человѣка, поставленнаго въ необходимость (своею любовію ко мнѣ) переносить разныя непріятности, даже оскорбленія отъ этихъ людей, которые не хотятъ знать никакой деликатности, и которымъ, право, природа дала по ошибкѣ приличную общечеловѣческую форму.
"Всѣ непріятности начались вотъ съ чего. Ты знаешь, какъ мы устроили наши бесѣды съ N. подъ предлогомъ ученія, и какъ мои благодѣтели мало заботятся о моемъ существованіи, когда они заняты дѣломъ, то есть, когда у нихъ въ рукахъ карты. Такъ было и теперь. Мы сидѣли вдвоемъ съ N и такъ хорошо намъ было. Онъ держалъ мою руку и глаза наши не разлучились ни на одну секунду. Рѣдко живое слово прерывало нашу нѣмую бесѣду и опять мы молчали. Вдругъ я вижу, что N. вспыхнулъ и невольно, судорожно отдернулъ свою руку. Я обернулась -- передъ нами стояла грозная барышня! Все лицо ея исказилось и приняло какое-то странное выраженіе, губы тряслись, ноздри раздувались, но она молчала.-- N. сконфуженный, началъ мнѣ что-то диктовать, я едва держала перо, едва писала, но мнѣ блеснула мысль, что надо дѣйствовать противъ собирающейся грозы, которая того и гляди что разразится надъ нами.. Ты знаешь, какъ я привыкла хитрить и ловко увертываться, хотя мнѣ это и противно и тяжело, но необходимость заставляетъ такъ дѣйствовать. И такъ я собралась съ силами и написала вмѣсто того, что диктовалъ N. нѣсколько строкъ о томъ, что N. необходимо самому вызвать на объясненіи мою добрѣйшую маменьку, и чтобы онъ сказалъ ей, что дѣло было очень просто: будто онъ нечаянно изорвалъ у меня твои стихи, которые ты мнѣ написала на память, уѣзжая въ Петербургъ, и что онъ за это просилъ у меня прощенья и цаловалъ мою руку. Написавши это, я подала, какъ будто для того, чтобы онъ посмотрѣлъ, нѣтъ ли ошибокъ. Онъ прочелъ и сказалъ, хорошо и продолжалъ диктовать.
"Такъ прошло нѣсколько минутъ. Ольга Петровна дулась и молча вязала чулокъ, усѣвшись противъ насъ. Потомъ, по своей милой привычкѣ, ей хотѣлось подслушать насъ и подсмотрѣть за нами тихонько. Это она дѣлала такъ: пойдетъ за ширмы, отворитъ въ дѣвичью дверь, хлопнетъ ею, желая показать, что она вышла вонъ, а сама останется въ спальной и сквозь ширмы подглядываетъ за нами. Только испугъ и страхъ, за развязку этого глупаго случая, удерживалъ меня отъ смѣха. Она никакъ не могла догадаться, что окошко въ спальной измѣняло ей, и тѣнь ея очень хорошо рисовалась на тафтѣ, которой обтянуты наши ширмы. Но во всякомъ случаѣ, мы были на сторожѣ. Наконецъ, мы кончили классъ,-- я вышла, a N. попросилъ аудіенціи у моей благодѣтельницы.
"Какъ весело, какъ прекрасно видѣть торжество ума надъ глупой хитростью. N. усадилъ мою добрую маменьку возлѣ себя и предложилъ ей очень серьёзнымъ тономъ вопросъ такъ:
"-- Скажите пожалуйста, Ольга Петровна, какъ вы взглянули на этотъ глупый случай, за который вы такъ надулись на мою бѣдную сестру?
"-- Да, признаюсь, отвѣчала Ольга Петровна, напыщеннымъ тономъ:-- я никакъ не ожидала, чтобъ вы обманули насъ. Мы съ братомъ всегда считали васъ такимъ благороднымъ, такимъ чест....
"N. не далъ договорить ей. Онъ вспыхнулъ отъ негодованія, всталъ и нетерпѣливо произнесъ:
"-- Постойте. Постойте! Что же вы теперь видѣли неблагороднаго и нечестнаго въ моемъ поступкѣ? Развѣ я не имѣю права поцаловать руку у моей сестры, когда мнѣ вздумается, а теперь тѣмъ болѣе, что я виноватъ передъ нею.
"N. разсказалъ выдуманную мною повѣсть о твоихъ стихахъ. Видно было, что ложь была противна N. Говоря это, онъ то блѣднѣлъ, то краснѣлъ, внутри его происходила страшная борьба, я все это видѣла изъ гостиной въ зеркало и мнѣ было такъ тяжело, что я готова была, несмотря на опасность, признаться во всемъ; но это было бы безуміе: съ такими людьми, какъ мои благодѣтели, нельзя говорить откровенно, отъ души -- ложь ихъ стихія!
"-- Вы, продолжалъ N.: -- не узнавъ нанередъ въ чемъ дѣло, не побоялись оскорбить насъ обоихъ своими неумѣстными подозрѣніями! Вы обрадовались случаю посердиться и помучить сестру!