"-- На то я ей и мать, возразила гордо Ольга Петровна:-- чтобы въ оба смотрѣть за нею....
"-- А вы думаете, отвѣчалъ N.: -- что въ этомъ только и состоитъ обязанность матери, чтобы заставить себя боятся?-- обязанность матери свята и велика; а вы не понимая ее, не побоялись взять ее на себя! Исполняете ли вы эту обязанность? Разсмотрите сами: добросовѣстно ли вы поступаете, относительно сестры? вы говорите, что обманулись во мнѣ; а взяли ли вы на себя трудъ прежде узнать меня? Можно или нѣтъ было ввѣрить мнѣ восемнадцати-лѣтнюю дѣвушку? По какому тонкому разсчету вы оставляли ее со мною одинъ на одинъ по нѣскольку часовъ сряду, не вспомнивши ни разу объ ея существованіи?... Для васъ было бы все равно, я или другой сидѣлъ на этомъ мѣстѣ, только бы мы что нибудь дѣлали и не мѣшали вамъ играть въ карты и вотъ уже два года, какъ мы бесѣдуемъ безъ вашего материнскаго надзора. И я благодарю судьбу, что она случайно привела меня на это мѣсто, а то по вашей благодѣтельной заботливости могъ быть на моемъ мѣстѣ какой нибудь низкій человѣкъ, хитрый обманщикъ и ему ничего бы не стоило убаюкать своею притворною услужливостью и вниманіемъ бѣдную дѣвушку, сироту, загнанную вашими неумѣстными строгостями, готовую броситься на первый привѣтъ, чтобъ отдохнуть отъ тѣхъ оскорбленій, которыми вы ее осыпаете ежедневно!
"N. былъ прекрасенъ въ эту минуту. Онъ говорилъ съ жаромъ, съ увлеченіемъ, и Боже мой! какъ были справедливы его упреки! Я испугалась, я думала, что этотъ день будетъ послѣднимъ нашего свиданія, но къ счастію, Ольга Петровна какъ то не поняла, видно, ничего изъ этой рѣчи, и, только выслушавъ ее, грозно заговорила:
"-- А зачѣмъ же вы отдернули вашу руку, когда я вошла въ комнату. Еслибъ намѣренія ваши были чисты, отчегожь вамъ и конфузиться?
"-- Скажу вамъ на это вотъ что, спокойно отвѣчалъ N.:-- я давно знаю и понимаю васъ хорошо. Когда вы вошли, я тотчасъ понялъ, что вы по своему растолкуете мой, очень обыкновенный, поступокъ и станете еще болѣе преслѣдовать сестру. Эта мысль меня и испугала и сконфузила. Мнѣ дѣйствительно хотѣлось скрыть отъ васъ мое движеніе. Да-съ; кто дѣйствуетъ благородно и прямо, съ тѣми я самъ откровененъ; но люди, которые позволяютъ себѣ подглядывать и подслушивать.... О! съ такими людьми я самъ всегда маскируюсь. Они не должны видѣть меня безъ маски.
"Не можешь вообразить, Лёня, какъ весь этотъ монологъ N. взбѣсилъ и уничтожилъ мою благодѣтельницу. Она долго дрожала и не могла выговорить ни слова. Наконецъ оправившись, она сказала, что какъ ни складно и ни хитро говоритъ N., однако, она очень хорошо понимаетъ, что онъ наговорилъ много вздору, которымъ хочетъ замаскировать истину, благо онъ умѣетъ носить маску!-- а что, вотъ, еслибъ, вмѣсто ея, вошелъ давича Прокофій Петровичъ, такъ онъ, безъ церемоніи и безъ объясненій, попросилъ бы N. оставить нашъ домъ и забыть, что онъ былъ когда побудь знакомъ съ нами!-- Какова? N. прервалъ ее, но не совсѣмъ твердымъ голосомъ:
"-- О, нѣтъ! сказалъ онъ ей: -- теперь это не легко сдѣлать; вы забываете, что я, какъ братъ, больше имѣю права заботиться о моей сестрѣ, нежели вы, которые присвоили себѣ названіе ея благодѣтелей, только для того, чтобы имѣть право бранить ее за всякій вздоръ, который вы считаете невздоромъ. Впрочемъ, будетъ намъ съ вами ссориться; я прошу теперь васъ только объ одномъ: такъ какъ вы не довѣряете ничему и никому, то позовите сюда сестру, при мнѣ, и спросите ее сами, за что я хотѣлъ поцаловать ея руку, тогда вы сами изъ ея отвѣта увидите, правду ли я вамъ сказалъ. Тѣмъ болѣе, прибавилъ N., шутя: -- что вы хорошо и видѣли и слышали, что мы не могли же сговориться! Это успокоить васъ и меня, по крайней мѣрѣ, вы не будете сердиться на бѣдную мою сестру, а ужь если хотите, то посердитесь лучше на меня, а я у васъ попрошу прощенія за все, что я вамъ наговорилъ жесткаго -- виноватъ, и виноватъ во всемъ я.
"И мой добрый N. взялъ руку у этой злой старухи и препочтительно поцаловалъ ее. Этого было довольно. Ольга Петровна растаяла, милостиво улыбнулась, погрозила пальчикомъ на N. и кликнула меня. Я вошла.
"-- Мнѣ все разсказалъ твой братецъ,-- я все знаю!
"Этими словами встрѣтила она меня. Признаюсь тебѣ, моя Лёня, хотя мнѣ казалось, что я все слышала изъ ихъ разговора, но эта фраза меня сконфузила, у меня потемнѣло въ глазахъ. Мнѣ уже представилось, что N., вѣрно, былъ въ необходимости признаться въ нашей взаимной любви, и что я какъ нибудь прослушала ихъ разговоръ. Я не знала, что мнѣ отвѣчать на это; я поблѣднѣла и едва держалась на ногахъ. N. меня понялъ, и, обратившись ко мнѣ, сказалъ: