"Я пожала его руку, сказала, что такъ надо, что мы квиты теперь съ нимъ, и не выпуская его руки, я съ жадностью глядѣла на его прекрасное, благородное лицо, мнѣ такъ хотѣлось обнять его и чего бы я не сдѣлала, что бы мнѣ умереть тутъ же, на его рукахъ... но это было невозможно. Наконецъ, я задрожала, кровь прилила мнѣ къ сердцу, потомъ бросалась въ голову, я зарыдала, онъ схватилъ меня за руки, но я вырвалась и убѣжала отъ него.
"Ахъ, Лёня! мнѣ надо было собрать всю послѣднюю силу, чтобы не измѣнить себѣ при прощаніи съ нимъ. Черезъ полчаса я вышла, но до того была блѣдна и слаба, что едва могла держаться на ногахъ. Не смотря на приличіе, несмотря на то, что за мною всегда строго присматриваютъ, я прислонилась къ столу противъ него и приковалась взглядомъ къ его лицу. Я чувствовала, какъ лихорадочный огонь пробѣгалъ по моимъ жиламъ, чувствовала, что у меня начинали холодѣть ноги и руки, что мнѣ дурно, мнѣ хотѣлось наглядѣтся на него... я пошатнулась, N. бросился поддержать меня, дальше я не помню. Когда я открыла глаза, то увидала всѣхъ въ страхѣ и первая Ольга Петровна прервала молчаніе; она упрекала меня, что я вѣчно дѣлаю имъ хлопоты, не берегу себя, простужаюсь и т. п. утѣшенія не были забыты. Но я ее не слушала и все мое вниманіе было сосредоточено на N. Онъ стоялъ блѣдный и страшно былъ угрюмъ. Онъ смотрѣлъ на меня такъ странно, такъ разсѣянно, что я видѣла въ этомъ не участіе, а скорѣе какую-то досаду на мои капризы, и улыбнулась. Онѣ тотчасъ же сталъ прощаться, я все еще сидѣла и не могла подняться отъ слабости и первое его слово, кому-то сказанное: "Прощайте!" такъ странно раздалось въ моей душѣ, что я зарыдала; это отнесли къ истерикѣ.... свободно я поцаловала N. въ щеку, когда онъ подошелъ къ моей рукѣ... И онъ ушелъ!... Лёня! Лёня! Онъ ушелъ и не воротится больше ко мнѣ. Я уже не увижу его; не обниму это прекрасное созданіе, не сольюсь съ нимъ въ поцалуѣ... Не увижу, не увижу его!
"Какъ мало мнѣ остается жить, а какъ бы мнѣ хотѣлось перечитать всѣ его письма ко мнѣ -- хотѣлось бы пережить все прошлое. О, какъ хорошо оно было: вотъ мы сидимъ вдвоемъ, я прильнула головою къ его плечу, онъ цалуетъ поперемѣнно то меня, то мою руку, то играетъ моими локонами.... и хорошо намъ. Мы не говоримъ, мы глядимъ другъ на друга и счастливы! N. какъ-то мнѣ написалъ: "Языкъ влюбленныхъ -- взоръ, а разговоръ ихъ -- чувства." Зачѣмъ говорить при свиданіи?-- У насъ на это есть другое время, когда мы бесѣдуемъ розно, тогда мы бесѣдуемъ въ письмахъ, и много, много говоримъ мы; но не объ одной любви: первые порывы чувствъ прошли, и насъ стали занимать другіе интересы -- и жизнь наша будущая и жизнь общая людей.... Мы много пишемъ, много толкуемъ о жизни, но за то бесѣды личныя посвящаемъ исключительно одной любви.... И какъ хорошо, какъ весело бываетъ намъ. Два раза въ недѣлю я жду моего N. и въ это время я бываю счастлива до забвенія всего; лицо мое разгорается, глаза блестятъ и мнѣ въ эти дни много говорятъ комплиментовъ.
"Боже! Боже мой! И все это было и никогда.... Зачѣмъ я хочу умереть? Но зачѣмъ мнѣ жизнь? На что я буду жить? Я думала, что во мнѣ есть что-то хорошое, я думала, видя любовь ко мнѣ N, что я не даромъ рождена на свѣтъ, что есть человѣкъ, которому моя жизнь необходима -- что безъ меня онъ не знаетъ жизни, не насладится ею вполнѣ.... и я, безумная, мечтала о взаимномъ счастіи, о взаимной, полной любви.... а онъ, онъ ставитъ холодное, разумное чувство дружбы выше нашей любви! Да, а кто любитъ, тотъ не разсуждаетъ и не сравниваетъ, а онъ такъ холодно сожалѣетъ о своей ошибкѣ. Да онъ не любитъ, потому что пересталъ уважать меня! Какъ дружба, такъ и любовь не могутъ существовать безъ уваженія. Онъ будетъ меня любить, какъ хорошенькую куклу.... нѣтъ, лучше умереть...
"Прощай, моя безцѣнная Лёня! Да благословитъ тебя Небо счастіемъ, котораго оно лишило меня такъ внезапно. Не грусти, не плачь мой другъ обо мнѣ. Вспомни, что я перехожу въ лучшую жизнь, гдѣ нѣтъ ни слезъ, ни воздыханій, но жизнь безконечная Я тамъ буду счастливѣе, мнѣ никто, даже самъ N., не помѣшаетъ любить его. Оттуда я буду глядѣть на него и радоваться его счастью. Буду бесѣдовать съ нимъ, и онъ, подъ вліяніемъ моего духа, будетъ улыбаться мнѣ.
"Съ какой радостію я мечтаю о томъ, когда я умру, какъ меня положатъ въ гробъ всю въ бѣломъ, а ты, моя душка, придешь украдкою ко мнѣ и со слезами на глазахъ торопливо будешь укладывать его письма ко мнѣ въ гробъ -- въ послѣднее мое жилище. Не плачь же, дружочекъ мой, обо мнѣ, не возмущай слезами твоими вѣчный покой мой!
"Когда запоютъ надо мною "Со святыми упокой " и "Вp 3;чную память", то вспомни, какъ я всегда плакала слушавъ эти напѣвы, какъ будто предчувствовала, что и надо мною они скоро прозвучатъ. Не грусти же, Лёня! дружба N. замѣнитъ тебѣ мою вполнѣ. Если онъ измѣнилъ моей надеждѣ въ любви, такъ я увѣрена, что онъ не измѣнитъ дружбѣ; тѣмъ болѣе, что я его просила объ этомъ, и онъ вѣрно исполнитъ съ радостію мою волю.
"Прощай! прости! крѣпко, крѣпко прижимаю тебя къ моей уже умирающей груди.... Надѣюсь, что черезъ нѣсколько дней меня уже не будетъ!... О, какъ тяжело мнѣ!... а умереть должно....
Отъ С. Звѣркиной къ Е. Териной.
Августа 20-го.