"Что, получаете ли вы от Т.П. Пассек письма? Ко мне она давно не писала -- это понятно; ей хотелось получить мои записки о Наташе, но так как я ей написала, что, во-первых, мне по болезни теперь трудно писать, а потом мне очень не нравится, что Семевский печатает то и так, как ему и Саше Герцену нравится, а я хочу, чтобы печатали то, что я написала. Ну, я наотрез отказалась писать хотя что-нибудь" (там же, No 11).
Судьба записок Астраковой, написанных в 1887 г., остается неизвестной: в третий том книги Пассек "Из дальних лет" они не были включены, и никаких следов их использования там не имеется; полный текст рукописи записок до сих пор остается не обнаруженным.
Таким образом, публикуемые материалы в настоящее время являются единственным находящимся в нашем распоряжении подлинным текстом воспоминаний Астраковой.
Записки Астраковой печатаются по автографу (ИРЛИ, ф. 430, ед. хр. 11, лл. 21--24 об. и 16--20 об.).
<ВОСПОМИНАНИЯ О ГЕРЦЕНЕ>
1 ...наконец общими силами успели как-то перевести разговор на другой предмет, даже шутили и смеялись, но Грановский оставался мрачен и все были не в своей тарелке, потом уехали все. Рассказав это, Наташа прибавила: "Такого горького, тяжелого дня мы, кажется, никогда не переживали. Что Александр был виноват в том, что он произнес необдуманную фразу, это я признаю, но чтобы сразу зарезать человека, назвать его подлецом,-- это жестоко. Мы молча легли спать, и наутро Александр сказал мне: "Да, пора ехать и ехать..." -- Что до меня, я давно думала об этом, давно все шло к разрыву".
Да, действительно, как ни старались все маскироваться в костюм дружества, как ни старались пить круговую чашу и веселиться, но во всем проглядывала натянутость,-- каждое слово взвешивалось, каждый шаг рассчитывали... Для меня странно было одно, что всякая вина Александра была отнесена на влияние Наташи -- почему? Я до сих пор не могу объяснить этого, тем более, что я знала совершенно противное. Наташа страшно страдала за эгоизм и промахи своего мужа, но ее вина была разве в том, что она никому не жаловалась на Александра, никому не выдавала его, напротив, при случае старалась извинять его разными доводами, и в этом, по-моему, она поступала честно, тем более, что она и других, даже оскорбляющих ее, старалась извинить и не бросала в них камня... Ник, всегда деликатный, всегда нежный, с любящим сердцем, уважал Наташу глубоко, и между ними никогда не было и тени недоумений. Грановский тоже уважал Наташу и иногда дружески доверял ей свои домашние невзгоды, и если бы не роковое влияние Мр. Фдр.2, то он всегда остался бы искренним ее другом. Кетчер был чуть ли не влюблен в Наташу,-- он ей был предан как собака и часто ссорился с Александром из-за того, что ему иногда казалось, что Александр или мало заботится о Наташе, или много надоедает ей своей заботливостью. Наташа, с своей стороны, уже невестой подготовленная отзывами Александра относительно кетчеровой личности, как самой замечательно честной, доброй и благородной, и потом благодарная ему за его помощь и хлопоты о их свадьбе и потом за участие в ее болезни, за помощь и уход за детьми,-- все это заставило ее глубоко уважать и полюбить Кетчера. Она его любила буквально как родного отца и всякие от него черствые замечания принимала, как покорная дочь, и вот даже незадолго досмерти она писала мне: "Для меня воспоминание о вас, друзьях моего счастья,-- свято. Несмотря ни на что, я люблю Кетчера, люблю этого дикаря и часто смотрю на его соломенную шляпу, которую берегу, как святыню, как лучшее воспоминание о прошлом...".-- И такую женщину, с таким добрым сердцем, осмеливаются называть бездушной дрянью!.. Впрочем, немудрено: дрянные люди не могли понимать ее, а хорошие, но с слабым характером, как это всегда бывает, подпадают под влияние лицемеров и дурных людей, умеющих играть роли сердобольных, но в душе злых и завистливых...-- Я много говорила ее детям теперь о достоинствах их матери3 и надеюсь, что они сумеют восстановить в глазах избранных настоящее о ней понятие, и если они сумеют описать ее жизнь и ее характер, как следует, то это будет полезно для характеристики русской женщины, которая, выросши под гнетом деспотов, сумела развить свой ум, душу и сердце и стать наряду с замечательными личностями -- как женщина, как жена, как мать, и вместе с этим она не была чужда общественных интересов...-- 48-й год она уже не жила для себя -- душа ее была растерзана, что вы можете видеть из ее писем (из Парижа) ко мне4. -- Итак, 46-й год своими событиями в среде друзей решил отъезд Герценых за границу6. Мое горе было самое тяжелое: я так привыкла видеться с Наташей, делиться с нею взаимно мыслями и жизненными вопросами, наконец, любить ее, что для меня было немыслимо остаться без нее... Мне еще представлялось, что я хороню ее... (и так вышло на самом деле). Она утешала меня, уверяла, что мы расстаемся не надолго, что их поездка принесет много пользы как им, так и всем друзьям, -- что они освежатся, отдохнут, и друзья, наконец, одумаются и все-таки оценят нас по достоинству и простят нам наши невольные прегрешения... Я тоже понимала, что им нужно уехать, но жаль было расстаться с нею. С Александром мы были хороши, но дружбы между нами не было и не могло быть, по той причине, что, во-первых, как я уже говорила, он любил лесть, поклонение, а я не могла воздержаться, чтобы не ловить его на каждом слове и деле,-- я часто указывала ему разлад его пера с его действительной жизнью. Так, например, раз как-то второпях я явилась к ним без воротничка и без рукавчиков; на эту пору к ним приехала Голохвастова, и он торопливо просил меня, чтобы я не выходила при ней в гостиную, так как он не желает, чтобы такую уважаемую им женщину, как я, заподозрили в неряшестве. Впоследствии я часто или нарочно прятала воротнички или вовсе приходила без них, чтобы подразнить его. Раз как-то я поехала с ним на лекцию Грановского, -- он, видимо, стеснялся мною (так как я не была известна в свете) и, усадивши меня, отошел к светским барыням (Картсков <?>, Павловой Кр. Крл.в и проч.). Кому-то вздумалось спросить его обо мне, кто я, и заметить ему, что я очень интересная дама. Герцена это восхитило,и он стал часто подходить ко мне и разговаривать со мною; меня удивило его внимание, и я ему даже советовала не стесняться и не терять со мною время, но когда он, приехавши домой, рассказал нам о вопросах обо мне, тогда я ему высказала, что теперь я поняла, почему он был так внимателен ко мне,-- он сконфузился и, конечно, отрицал мою догадку, но это было так, я знала это хорошо. Наташа даже заметила мне, что я все нападаю на Александра. В иных случаях мы с Александром сходились-- живость характеров сближала нас, и он бывало любил со мною поострить над кем-нибудь из друзей-флегматиков. Он также понимал, что я с Наташей ближе сошлась, чем кто-нибудь, и всегда при ее горе или нездоровье он сейчас присылал за мною. Когда у них родился ребенок, то тотчас давали мне знать. О рождении Наташи Герцен написал, кажется, так: "Наталья Александровна 1-я, извещая о рождении Натальи Александровны 2-й, просит посетить ее, а 2-я просит принять ее в ваше милостивое расположение",-- или что-то вроде этого. Когда я приходила к ним и если все было благополучно, то находила Александра в самом веселом расположении, -- он не мог посидеть на месте, беспрерывно вскакивал, острил надо всеми нами, даже над акушеркой,-- потом задумывался и спрашивал акушерку: "А что, вы ручаетесь, что все хорошо? и Наташа ничего? а ребенок?" -- Да я же говорила вам пять раз, что все хорошо, все...,-- отвечала акушерка (это M-me Рихтер из Воспитательного дома. Славная была женщина). -- "Ну, а в шестой-то раз уж вы и не хотите ответить?" -- пошутит Александр и побежит к Наташе.-- Да перестаньте бегать к ней,-- закричит ему вслед акушерка,-- ей нужен покой!-- Ну он опять вбежит к нам и снова острит, шутит... Когда, бывало, войдешь к Наташе, первое ее слово: "Ну, что Александр? Он измучился, бедный...". -- Да ничего, -- скажешь ей, -- он весел, все шутит. -- "Вы не знаете его, Таня, это не спокойствие, он боится и за меня и за ребенка -- он просто в ажитации, мне ужасно жаль его. Пошли его ко мне, пожалуйста!". -- Да ведь акушерка не велела ему ходить к тебе, потому что тебе нужен покой...-- "Ну я и буду покойна, когда поговорю с ним...". В эти моменты я была счастлива за Наташу, потому что такая глубокая вера в любовь своего мужа могла скоро восстановить ее силы и надолго.
Когда Герцены жили в Москве последние годы, то мои именины праздновались очень шумно. Ко мне собирался почти весь кружок мужчин и дам на вечер. Пили чай, ужинали, при этом, конечно, много выпивалось вина, а шампанское всегда Герцен привозил с собою, бутылок пять-шесть я почти всегда уже ночью посылали на лошади за добавочным. В 1846 году Наташа не могла быть у меня на именинах -- у нее родилась дочь Лиза7; она прислала мне коробочку с вещами из угля и надписала год и число. Эта коробочка и теперь у меня. Когда все собрались ко мне, то брат Сергей Иванович позвал меня в мою комнату и прибавил:"Да поскорее иди!".-- Я вошла и увидала на моем комоде стояли три портрета в рамках: Герцена, Грановского и Корша, и перед каждым стояло по свечке.-- Явились и оригиналы и кто-то из них сострил: "Вот вам наше благословение -- трех святителей!". -- Я была очень, очень рада такому подарку. -- Эти портреты и теперь висят в моей комнате и живо напоминают мне то дорогое время, когда так хорошо жилось с верою в людей, в этих людей, казавшихся лучшими... Двух из них уже нет -- мир им!..
Припоминая жизнь Герценых в Москве, начиная с 1842 по 1847 год (их отъезда за границу) и пропуская из нее разные неприятные столкновения и грустные события, общее составляет такое отрадное, приятное впечатление, что с радостью пережила бы всю эту жизнь, послушала бы умных речей Герцена, побывала бы на лекции милого Грановского,--посидела бы с Наташей и с любовью поглядела бы на ее милое, оживленное личико, послушать ее симпатичного голоска, ее умной, доброй речи, обняла бы ее, расцеловала... Тени лучших людей из ее кружка являются передо мною, как живые. Вот Грановский читает для Наташи, у нее в кабинете, лекции из средней истории (это было потому, что Наташа не могла ездить на публичные лекции Грановского -- она была больна, а поэтому он и предложил ей читать на дому). И что это были за лекции! -- Не стесняясь публикой и неизбежной в публике цензурой, он читал так живо, так увлекательно, так интересно эти лекции, что, право, мне кажется, лучше этого уже никто не прочтет. Мы слушали его только четверо: Наташа, я, Марья Каспаровна, которая и записывала, и Марья Федоровна8, которая по своей привычке льстить употребляла в настоящем случае мимические знаки, изъявляющие то восторг, то удивление и пр. и пр. Наташа вся превращалась в слух, -- лицо ее горело, глаза блистали, а иногда даже в них светились слезы. По окончании лекции мы все благодарили Грановского. Наташа молча сжимала его руку и с горячей благодарностью глядела ему в глаза, и у Грановского всегда появлялись на глазах слезы и он спешил уйти. Это был нежный, впечатлительный человек, добрый, благородный, бескорыстный, очень умный, но только в чем можно было его упрекнуть, так это в лени и в пристрастии к картам. Он мог играть по целым ночам, не вставая и ни о чем больше не думая, ничего уже не понимая, -- эта страсть в нем развилась с удвоенной силой, когда уехали Герцены за границу. Для него уже не было научного освежающего элемента, не было живого интереса в жизни, или, если он и был, то ему не с кем было делить его -- с ним не было ни Александра, ни Ника, и он бросился в картеж, чтобы забыться и забыть всё...
И на солнце есть пятна, однако оно животворно действует, таков был и Грановский. Встречая у Герценых Ивана Павловича Галахова, хотя и не часто, но я не могу забыть его. Что это за милый, простой, деликатный в высшей степени человек! Как он умел метко обрисовать кого-нибудь, но без желчи, без желания повредить человеку. Странно, он держался как будто в стороне, как будто дичился людей, а между тем приятно было его видеть и слышать, и кто видал его хотя немного, вероятно, вынес о нем самое приятное впечатление. Еще лицо -- это профессор Крюков; серьезный, как будто сосредоточенный только на науке, но в обществе очень милый и симпатичный человек. Как теперь помню, раз как-то Герцены позвали всех на жженку. Приготовили в зале серебряную вазу, зажгли в ней спирт и для эффекта загасили огонь в зале. Крюков взялся варить жженку; все мы, мужчины и женщины, уселись кругом по стенам, а Крюков посередине, один, с голой головой (у него не было волос на середине головы), освещенный синим огнем, с серьезной физиономией, с серебряным ковшом в руке, которым помешивал жженку, казался каким-то прорицателем. Странно было, что мы все молчали и глядели на Крюкова... Я сидела возле Наташи, и она заметила Мне вполголоса: "Мне кажется, не жилец на свете Крюков -- что-то в нем отражается не земное, не наше!". И скоро сбылись ее слова на нем. Видела я и противоположные этим личности, т. е. по впечатлению; это Тургенев, который на все и всех смотрел как-то свысока и всей своей фигурой говорил: ведь я Тургенев! Видела графа Соллогуба, но вскользь, так как он все время сидел и ужинал в кабинете Александра. Но все-таки он показался мне довольно простым малым. Многие из знакомых Герценых почти не остались у меня в памяти и потому я ничего не могу сказать о них. Перед отъездом за границу, когда уже Герцены решились непременно ехать и заявили это серьезно, то как будто все встрепенулись, все почувствовали, что с отъездом их изменится и общая жизнь кружка. Даже Кетчер, все дувшийся на Наташу за Серафиму9, и он стал помягче и повнимательнее к ним.