Наконец, заскрипели полозья, возки поданы { На полях приписка рукой Астраковой: Возки Александр заказывал сам более удобные для дороги с детьми.}, некоторые тройки тоже. Все собрались в кучку в зале. Наташа попросила присутствующих, по русскому обычаю, всех сесть. Кто-то сказал: "Пора", все встали, невольно перекрестился каждый, и начались прощания... Пора! пора! -- и все буквально побежали садиться в экипаж... Это было, должно быть, уже часа в три.

Что-то очень скоро примчались на Черную Грязь, где в гостинице уже было все приготовлено для чаю (кажется, вперед со всей провизией для чаю и ужина был отправлен Зонненберг); две большие комнаты заняли мы; кроме троек, еще приехали на своих лошадях Мельгунов с женой, Редкий и, кажется, Боткин. Поезд был огромный, и прислуга в гостинице, так, как и ямщики, удивилась; старожилы из них говорили, что они не запомнят, чтобы кого-нибудь провожало так много народу. Все время в гостинице провели очень шумно. Изъявлениям дружбы, вечной преданности и любви не было конца; кажется, дюжины две шампанского было выпито и еще послали куда-то по соседству, где взяли за каждую бутылку вместо трех по пяти рублей. Мельгунов привез с собою огромный страсбургский пирог, другие тоже захватили с собою разных разностей, чего я уже и не помню {Еще прежде мы все обменялись с Герцеными разными вещами на память. Наташа всем дала по браслетке, сделанной из ее золотой цепочки. Я нечаянно потеряла эту браслетку и как ребенок плакала об ней. И странно, одновременно и Наташа потеряла мой подарок -- лорнетку.-- Примеч. Астраковой. }. Что-то уже поздно вечером собрались в путь Герцены, и все высыпали на дорогу провожать их; такой был шум от общего крика всяких пожеланий, что ничего нельзя было разобрать. Наташа с Александром, Сашей и с кормилицей Татьяной, у которой на руках заснула Тата, уселись в один возок, а Луиза Ивановна с Колей, Марья Каспаровна и Марья Федоровна сели в другой (кажется, так); Зонненберг, как провожатый, в каком-то зеленом егерском костюме, чуть ли не с кинжалом за поясом и в папахе, был так смешон в своем необыкновенном безобразии и с своими необыкновенными любезностями с дамами. Он поместился на козлах.--С богом!--Полозья снова заскрипели, возки покатились, и скоро по дороге, покрытой белым снегом, они замелькали неопределенными точками.

Все засуетились, отыскивая свои тройки. Грановский, совсем охмелевший, не хотел садиться на свои сани; Кавелина положили уже, хотя он что-то все болтал, и наконец с ним случилось то, что называется "Фридрих-вон!". Он с женою ехал вместе с нами, -- брат сидел с ямщиком к нам лицом, а мы втроем в заду саней, Кавелин, разумеется, с краю, свесивши голову на дорогу, иначе нам бы от него пришлось плохо. Говорили, что и с другими дорогою много было проказ -- шампанское сказалось...

Дорогой нам пришлось расхохотаться, уже подъезжая почти к Москве и когда Кавелин немного отрезвился. Надо заметить, что мой брат Сергей Иванович никогда ничего не пил из спиртных напитков и ему они были даже противны, но при проводах Герцена, когда все налили последние бокалы, он тоже налил себе буквально один глоток шампанского и выпил за здоровье отъезжающих, что возбудило общий восторг, за что Герцен обнял и расцеловал брата и даже Наташа поцеловала его в лоб. Когда же мы ехали уже домой, то брат вдруг заговорил: "Знаете что, господа, -- ведь я пьян!". -- Мы с женой Кавелина расхохотались, а Кавелин разразился ругательством: "Еще ты смеешь говорить, негодяй, что ты пьян! а! выпил с наперсток да и хвастает, что он пьян!!". В самом деле было смешно, и мы разъехались по домам не переставая смеяться над трезвым пьяницей 12. Итак, Герценых уже нет в Москве! Чувство, которое охватило меня при этой мысли, мудрено описать. Мне казалось, что с отъездом Наташи все для меня умерло -- интересов но осталось никаких. Жизнь интересна тогда, когда ее можно делить c кем-нибудь во всех ее проявлениях, а у меня не оставалось никого, кто бы мог заменить мне ее. В первое время отъезда я как будто поверила и тому, что и оставшимся друзьям Герценых тоже нехорошо живется без них. Кажется, первый Грановский вызвал всех на то, чтобы съезжаться по очереди друг у друга, в память Герценых; и действительно, до самой весны не прекращались эти съезды: мы бывали друг у друга, толковали об отсутствующих, первый бокал пили за них, и потом, когда кто получал от них письмо, то обязан был или тотчас извещать всех о нем или даже передавать друг другу. В мужском кружке воспоминание о Герценых было очень горячо, и мне тогда казалось оно совершенно искренно. Впоследствии я убедилась, что искренность была на стороне немногих, но в кружке дам вовсе не было ничего сочувственного; они очень равнодушно отнеслись к отъезду друзей, и если при случае и выражали свою будто грусть по них, то это было, видимо, напускное, вовсе неискреннее. Я уже говорила прежде, что дамы не очень любили Наташу, и раз как-то Грановский, в порыве дружеского разговора с Наташей, сказал ей даже о близкой ему личности: О на вас не любит, потому что завидует вам, но я уверен, что, узнавши вас ближе, она будет вся ваша". Но этого не случилось, потому что в кружке было всегда третье лицо [М. Ф.], которая мешала всем сближаться, кто только был настолько слаб, что верил ее лицемерной дружбе. Ник как-то сказал об ней уже позднее: "Эта личность -- хорошая двуличневая материя! " 13 Да, и эта материя, быть может, была первоначальною причиной последующих несчастий бедной Наташи. По ее же сообщениям, здесь быстро отрекся весь кружок дам от Наташи и заговорил с таким злорадством о ее жизни (будто бы дурной) за границей, что я решилась покончить все отношения с этим кружком, так как он сделался для меня невыносимо противным. Странно было вот что: когда не стало Александра в кружке мужчин, то ими овладели мало-помалу самые мелкие дрязги и сплетни, чего при нем никогда не было; я помню хорошо, что в беседах кружка никогда не было ни одной злостной сплетни; были шутки, остроты, но это не было направлено с предположенной целью повредить какой бы то ни было личности. Личность Александра как бы ограждала всех от влияния мелочных дрязгов, -- если что и прорывалось, то он всегда умел это обратить в шутку и показать вид, что это и не могло быть иначе, как не достойное внимания дело, или обращал данный вопрос в научную форму, и тогда начинались философские прения.

Еще при жизни Герценых здесь, на даче, в дамском кружке начали замолаживать переплеты <?> по инициативе той же двуличневой материи, но тогда личность Наташи, не любившей подобных дрязгов, мешала развиться им в больших размерах.

Еще в 1847 году, пока интересовались письмами Герценых, я не замечала перемены в кружке и только ждала писем и писем, и слушала об них, и читала их с жадностию. Первое письмо я получила от Наташи из Новгорода (не помню, через кого). -- Вот оно:

"Новгород, 23 января. Приехали сюда в 8-м часу утра, уезжаем вечером. Ну вот, Таня, с твоей легкой руки мы и едем, едем... {Вероятно, Наташа понимала это так, что я ей помогала укладываться и проч.-- Примеч. Астраковой. } Все здоровы, веселы, дети ведут себя как нельзя лучше. Два раза ночевали на дороге; было 26гр. морозу. А как выехали, я думала не переживу этих суток -- такая жестокая головная боль была и тошнота; ну да теперь все в порядке, так и не нужно хныкать. -- Ну что ты, Таня? Скучно тебе, пусто, я это знаю, потому что тебя знаю и себя знаю... Благодарю тебя, Таня, за все, за все, за все!.. Сергею Ивановичу жму дружески руку, Владимиру Ив. кланяюсь. Саша тебя целует, а большой поехал с визитами. Обнимаю тебя!.. так и звучит в ушах, как мы двинулись с места: "Прощайте, прощайте!" -- а жаркий был вечер, Таня, и на том свете не забудешь. Кланяйся нашим, кого увидишь. Еще и еще раз обнимаю". -- Следует приписка Марии Каспаровны и потом от Марии Федоровны.

В отъезд Герценых мы все расстались как будто самыми близкими друзьями и с отъезжающими, Эрн и Корш, и с остающимися здесь. Но это была ложь, которой, кажется, долго никто не замечал из нас, а мне и не дорого было, -- передо мною стояла одна дорогая мне личность -- Наташа, а другие, при всей кажущейся ко мне дружбе, для меня были чужие. Видно, сердце чуяло. Записку Наташи я перечитывала по десяти раз на день и радовалась, что у нее все идет хорошо. В ожидании других известий я перечитывала московские записки, которых у меня было много, и я, читая их, точно беседовала с Наташей и Александром. У нас с Наташей, собственно, никогда не было размолвок, разве иногда она напишет мне: "Видно, ты разлюбила меня, Таня! Бог с тобой! Я больна, а ты и не навестишь меня... Бог с тобой!". -- Случалось, что и мне нездоровилось в это время, но я все-таки бежала к ней, чтобы успокоить ее, а она бранила меня, зачем я не написала ей о своей болезни и зачем не поберегла себя и пр. и пр.

С Александром мы переписывались изредка -- или он напишет что по поручению Наташи, или о том, что у них вот в ночь родился ребенок, и звал меня, или иногда мы с ним перебранивались. Не помню я, по какому случаю, я высказалась против него в том отношении, что я для него вовсе чужая, что он даже не замечает меня и проч. На это я получила от него интересное письмо, которое стоит передать целиком, так как Александр уже не притворялся в нем, и его взгляд и характер обрисовался в нем с известной стороны довольно верно. Вот это письмо: ноября 5-е 1846 году, с припиской Наташи, которая тоже некоторым образом интересна для его характеристики... {На этом текст воспоминаний обрывается.-- Ред. }

1 Текст, которым начинается сохранившаяся часть воспоминаний Астраковой, является непосредственным продолжением рассказа Н. А. Герцен ("Наташи") о "случае, бывшем у них в Соколове" (см. Пассек, т. II, стр. 332).