-- Папа, папа, мама убила Лизу!...
Иванъ Петровичъ схватился за голову: ему казалось, что онъ сходитъ съ ума...
VI.
У капитана должны были быть аптечныя принадлежности: Иванъ Петровичъ отлично помнилъ даже номеръ того циркуляра, которымъ строжайше предписывалось имѣть на каждомъ пассажирскомъ пароходѣ маленькую аптечку съ необходимѣйшими медикаментами, и поэтому онъ настоятельно требовалъ, чтобы сію-же минуту принесли все, что есть. "Я -- статскій совѣтникъ, я -- начальникъ отдѣленія!" -- кричалъ онъ громко, не зная, чѣмъ другимъ поддержать свое падавшее достоинство, хотя чувствовалъ, что несмотря, на всѣ свой старанія становится все болѣе и болѣе смѣшнымъ. Но пока разыскивали аптеку, при чемъ капитанъ говорилъ, что она у помощника, а помощникъ -- что она въ кассѣ, все начало постепенно принимать лучшій оборотъ: Ната, выпивъ воды, успокоилась первая и приголубливала все еще слабо всхлипывавшаго Сережу; горничная Лиза очнулась послѣ того, какъ ей вылили на голову цѣлый графинъ воды, Анна Константиновна зарылась въ подушки и умѣренно плакала, говоря сквозь слезы сидѣвшему на ея постели Ивану Петровичу "сейчасъ же вернемся, сейчасъ-же!" Такимъ образомъ, когда принесли аптечный ящикъ и въ немъ оказалось двадцать гранъ хины, склянка кастороваго масла, старая спринцовка и какая-то ветошь -- все вещи, не вполнѣ подходившія къ данному случаю,-- то особеннаго взрыва праведнаго негодованія со стороны Ивана Петровича не послѣдовало и онъ ограничился только однимъ краткимъ замѣчаніемъ: "болваны! Вотъ, всегда такъ-то!" Но имѣло-ли это восклицаніе какую-нибудь связь съ упомянутымъ выше циркуляромъ, или съ чѣмъ-либо другимъ -- осталось для окружающихъ невыясненнымъ.
Было около одиннадцати часовъ вечера, когда семейство Ивана Петровича, при помощи десятка матросовъ, стало перебираться съ злосчастнаго парохода на первую очередную пристань; это былъ городокъ X., давно уже погруженный въ глубокій сонъ. О "бунтѣ", поднятомъ Сережей, не было и рѣчи: пароходное начальство съ великою радостью сбывало съ рукъ "благодатную семейку", какъ оно ее называло въ своихъ приватныхъ разговорахъ, и охотно сдѣлало на возвратныхъ билетахъ надписи о прекращеніи путешествія "по независѣвшимъ" отъ Ивана Петровича "обстоятельствамъ". О погибшемъ коралликѣ Анна Константиновна также не заводила рѣчи и даже не велѣла безпокоить Лизу, тотчасъ же заснувшую по сходѣ на пристань. Все приняло мирный характеръ. Пароходъ какъ-то особенно весело свистнулъ и отвалилъ, словно радуясь благополучному исходу передряги. Ната и Сергѣй, чувствуя за собой нѣкоторыя провинности, старались быть тише воды: они сидѣли, прижавшись другъ къ другу, на скамеечкѣ снаружи и подъ тихій плескъ рѣки, окутанной въ вечернюю мглу, обмѣнивались своими впечатлѣніями.
-- Знаешь, Ната, вѣдь если бъ не я, то мужикъ бы утонулъ,-- какъ ты думаешь?..
-- Ну, что ты говоришь, Сережа: другіе развѣ пустили бы его?... А вотъ, скажи, какъ ты думаешь: имѣла я право отдать свою брошку, или нѣтъ?
-- Какая ты глупая!.. Есть что спрашивать: конечно, имѣла!
Въ другое время Сережа крикнулъ бы по-мужски: "ну, что за телячьи нѣжности!", но теперь онъ почему-то съ удовольствіемъ почувствовалъ у себя на губахъ крѣпкій поцѣлуй сестры.
Иванъ Петровичъ, уложивъ Анну Константиновну на диванѣ въ дамской каютѣ, съ облегченіемъ вздохнулъ и взглянулъ на часы: до обратнаго парохода оставалось еще около трехъ часовъ времени. Что теперь дѣлать? Развѣ тоже прилечь, да выкурить сигару?