Мы подъѣзжали къ одному улусу, состоящему изъ десятка невзрачныхъ избъ, безъ всякаго порядка разбросанныхъ на пространствѣ доброй квадратной версты. Стоялъ легкій морозъ. Кошевка безшумно скользила по пушистому, недавно выпавшему снѣгу. Бѣлая равнина сливалась на горизонтѣ съ бѣлымъ краемъ неба. Было тихо, уныло и сурово; даже собаки, обыкновенно издалека уже встрѣчавшія насъ своимъ злобнымъ лаемъ, какъ незваныхъ нарушителей покоя ихъ жалкихъ улусовъ, кажущихся имъ центромъ вселенной, святая-святыхъ всего сущаго, даже эти чуткіе стражи почему-то безмолвствовали на этотъ разъ. И вдругъ изъ мертвой тишины выдѣлился и фантастично пронесся по мертвому царству какой-то печальный и протяжный звукъ, не то обрывокъ человѣческаго пѣнія, не то предсмертный вопль невѣдомаго звѣря, не то плачъ духа пустыни. Я чутко насторожился, противъ своей воли; нервы натянулись, какъ струны, въ ожиданіи новаго звука. И онъ опять выплылъ изъ тишины, пронесся надъ равниной и замеръ на далекомъ горизонтѣ. Потомъ стали чаще и чаще доноситься и другіе звуки, менѣе высокаго тона, и стало ясно, что это пѣснь, прерываемая плачемъ, или плачъ, перемѣшивающійся съ пѣснью. Но это не походило на причитанье русскихъ бабъ надъ покойникомъ; это было нѣчто еще болѣе мрачное и безотрадное: въ причитаніяхъ слышится плачъ и тоска живого по мертвому; въ пѣніи шамана -- плачъ и тоска самого мертвеца.
Когда мы, благополучно преодолѣвъ десятокъ препятствій, т. е., разобравъ попадавшіяся намъ на пути огорожи утуговъ, добрались, наконецъ, до мѣста, откуда только что неслись эти мистическіе вопли, они больше уже не возобновлялись. Вторая половина кырыкэ была исполнена безъ всякихъ вокальныхъ эффектовъ: шаманъ ограничивался лишь бормотаньемъ или болѣе громкой дикціей какихъ-то -- не то молитвъ, не то -- заклинаній; такъ ли это слѣдовало по ритуалу, или это было сдѣлано исключительно въ виду моего присутствія -- не знаю. На берегу небольшого ручья ярко горѣлъ разложенный на землѣ костеръ; въ трехъ шагахъ отъ него стояла двуколесная бурятская арба, въ щели которой былъ воткнутъ рядъ молодыхъ березокъ, съ привѣшенными къ ихъ вѣтвямъ пестрыми лоскутками матерій. Къ этой-то святынѣ и направлялъ свои моленія и заклинанія шаманъ, невзрачный человѣчекъ, одѣтый въ овчинный халатъ-зипунъ, какъ и всѣ прочіе бывшіе здѣсь буряты, и отличавшійся отъ нихъ только косичкой, спускавшейся отъ затылка до половины спины. Отъ времени до времени онъ бралъ ложкой изъ небольшого корытца, стоявшаго близъ костра, нѣкоторое количество разжиженной арсы и брызгалъ ею на четыре стороны свѣта или выливалъ въ огонь: думаю, что поэтому сами буряты называютъ свои моленья, въ разговорѣ съ русскими, "брызганьемъ". Однажды, собираясь уже уѣзжать изъ посѣщеннаго мною улуса, я замѣтилъ, что публика еще не расходится; на мой вопросъ, чего они ждутъ? одинъ старикъ-весельчакъ отвѣтилъ:
-- А вотъ, уѣдешь, будемъ мало-мало брызгать.
-- Это по какому случаю?
-- А вотъ, ты хорошо пріѣхалъ и хорошо уѣхалъ; потому и брызгать будемъ.
-- И тарасуну мало-мало, того?..
-- И тарасунъ кушать будемъ, ха, ха!..
Оказалось, что почти въ каждомъ родѣ, изъ тѣхъ, которые я посѣтилъ, происходили послѣ моего отъѣзда "брызганья", въ благодарность духамъ за то, что мой пріѣздъ обошелся благополучно для бурятъ, да чтобъ и впредь этотъ пріѣздъ не отозвался на нихъ какимъ-либо дурнымъ образомъ... Сколько горькихъ опытовъ нужно, однако, имѣть, чтобы такъ бояться всякаго лица, похожаго на начальство, какъ боятся буряты!..
Въ частной жизни шаманъ не пользуется никакимъ особеннымъ значеніемъ, одѣвается и работаетъ, какъ и прочіе родовичи; да и къ самымъ моленьямъ шаманскимъ буряты относятся, по крайней мѣрѣ -- съ внѣшней стороны, весьма равнодушно и даже непочтительно; помыслы всѣхъ присутствующихъ на моленіи направлены преимущественно на рѣшеніе вопросовъ, скоро-ли хозяинъ, совершающій "кырыкэ", начнетъ угощать и много-ли заготовлено у него мяса и тарасуна?
Тѣмъ не менѣе, какъ выяснено выше, нынѣшняя просвѣтительная дѣятельность миссіонеровъ среди бурятъ оказывается безсильной въ борьбѣ съ этимъ отживающимъ, одряхлѣвшимъ культомъ... Плохую помощь просвѣщенію бурятъ миссіонерами оказываютъ и убогія школы, которыя заведены, по настоянію администраціи, въ каждомъ вѣдомствѣ на счетъ мѣстныхъ мірскихъ суммъ. Буряты всѣми способами стараются отвертѣться отъ повинности содержать школы и отъ обязанности наполнять своими дѣтьми классныя комнаты; какъ мнѣ передавали, въ нѣкоторыхъ вѣдомствахъ эта послѣдняя обязанность почти что приравнена натуральнымъ повинностямъ и разверстывается, вмѣстѣ съ ними, по душамъ. Отданные такъ или иначе въ науку ребята учатся неохотно и посѣщаютъ классы весьма неисправно; нѣтъ, поэтому, ничего удивительнаго, что большая половина ихъ не овладѣваетъ даже механизмомъ чтенія, а прочіе ограничиваются пріобрѣтеніемъ одного этого примитивнаго знанія, которое -- къ тому же -- вскорѣ забывается, не находя себѣ достаточнаго примѣненія въ жизни.