Третій Хонгодорскій родъ не хотѣлъ отпускать меня, какъ простого какого нибудь смертнаго: провожатыхъ оказалось человѣкъ восемь, въ томъ числѣ старикъ Барунъ и хозяинъ Сыдыбъ, всѣ, конечно, верхами. Подъ пытливыми взорами этихъ многочисленныхъ профессоровъ верховой ѣзды, мнѣ, чтобы не осрамиться, ничего не оставалось дѣлать, какъ самымъ безпечнымъ образомъ относиться къ некультурнымъ прелестямъ дороги и отъ времени до времени легкими ударами бурятской плети поторапливать лошадь,-- на наиболѣе ровныхъ, конечно, мѣстахъ... И я былъ не мало польщенъ, когда Барунъ сказалъ моему тѣлохранителю:

-- А ничего, можетъ мало-мало ѣздить!..

Судьбѣ угодно было, однако, ярко иллюстрировать для меня разницу между моей и лихой бурятской ѣздой. На встрѣчу намъ показалась фигура всадника, мчавшагося на полныхъ рысяхъ, не обращая вниманія на кочки, рытвины и прочія удобства пути. Когда онъ подъѣхалъ къ намъ, бросая на меня быстрые и неласковые взгляды, всѣ буряты дружно и охотно привѣтствовали его возгласами "менду" и затѣмъ вступили въ разговоръ; тѣмъ временемъ я успѣлъ достаточно разсмотрѣть его, но налюбоваться имъ не успѣлъ. Онъ былъ сухощавъ и строенъ, выраженіе его лица было повелительное; глаза черные, какъ уголь, лишь слегка съуженные; носъ -- совсѣмъ не бурятскій, приплюснутый, а тонкій, орлиный; волосы на головѣ у него были срѣзаны, почти что сбриты (это дѣлается при помощи остраго ножа), но отъ макушки шелъ по спинѣ чубъ, заплетенный въ косу и удлиненный, изъ щегольства, черными шелковыми нитями, какъ это дѣлаютъ китайцы. На всадникѣ былъ голубой халатъ съ пелеринкой, мягкіе, вышитые блестками, сапоги и небольшая круглая шапочка на затылкѣ, подвязанная шнуркомъ подъ подбородокъ. Сѣдло и уздечка сверкали серебряными украшеніями. Это былъ типъ легендарнаго бурятскаго богатыря, перваго на войнѣ и охотѣ.

-- Кто это такой? Почему онъ одѣтъ иначе, чѣмъ вы? Почему у него коса, а у васъ нѣтъ ея? задалъ я рядъ вопросовъ старостѣ и Баруну.

-- Такъ у насъ въ старину одѣвались, и косы тогда носили. Ну, а теперь все это выводится... Можетъ быть, человѣкъ десять такихъ, какъ онъ, найдется во всей нашей Тункѣ, которые во всемъ старыхъ обычаевъ держатся. А онъ еще и роду хорошаго... Всѣ его почитаютъ, да!..

Больше я ничего не могъ узнать объ интересномъ всадникѣ; и потомъ, при моихъ дѣловыхъ бесѣдахъ съ бурятами, я съ нимъ уже не встрѣчался: за него давалъ отвѣтъ его неотдѣленный братъ, въ которомъ я ничего особеннаго не замѣтилъ, такъ что только нѣсколько дней спустя узналъ, что улусъ, въ которомъ живетъ бурятскій богатырь, остался уже за нами.

Возлѣ какого-то ручья мои провожатые стали спѣшиваться.

-- Тутъ нашъ грань! сказалъ Барунъ. Дальше чужой земля пошла, дальше мы не ѣдемъ. Прощай!.. Будь здорова!..

Я также поспѣшилъ слѣзть съ коня, не желая нарушать національнаго этикета. Послѣдовали рукопожатія, а нѣкоторые, кромѣ того, прикладывали мою руку къ своему лбу. Повторять тотъ же маневръ я не рѣшался, боясь слишкомъ ужъ уронить престижъ своего званія, а что именно слѣдовало дѣлать по бурятскому церемоніалу -- не зналъ; поэтому я былъ радъ, когда сцена прощанія нѣсколько сократилась чьимъ-то возгласомъ:

-- А вонъ -- бадарханскіе на встрѣчу ѣдутъ!