-- Сторожу-то за хлопоты не забудьте приберечь стаканчикъ!-- въ догонку уходящимъ кумовьямъ кричитъ Петровичъ, тоже довольный состоявшейся мировой, хотя надежда на помощь при колкѣ дровъ и остается тщетной.
-- Ладно, оставимъ. Подходи!..-- отвѣчаетъ уже изъ другой комнаты Гришка.
-- И съ чего это вздумалось Коняхину жаловаться на кума?-- полувопросительно замѣчаю я.-- Мужики оба, кажется, хорошіе; ну, подрались, такъ это не въ диво.
-- Обидно очень стало Василію-то ходить съ подбитымъ глазомъ: кабы не глазъ -- ничего бы и не было, а то засмѣяли его вовсе онамеднись въ трахтирѣ... Вотъ онъ съ пьяну-то и пошелъ жалобу записывать, а потомъ ужъ поопасался отступиться, какъ бы за это что не было,-- объяснилъ судья Пузанкинъ, знающій почти всю подноготную житья-бытья кочетовскихъ обывателей.
Выступаетъ на сцену истецъ по второму дѣду, старикъ, лѣтъ шестидесяти. Онъ жалуется, что сынъ его пересталъ слушаться, бранится, бросается съ кулаками на мачеху -- его, старика, вторую жену... Старикъ проситъ судъ "постращать" сына, всыпавъ ему десятокъ горячихъ. Зовемъ парня; входитъ малый лѣтъ двадцати-пяти, самъ уже отецъ двоихъ дѣтей; за его спиной становится его жена, а съ боку старика -- мачеха. Бабы эти вторглись къ намъ, несмотря на протесты Петровича, я оставляю ихъ, однако, въ покоѣ, думая, что изъ имѣющей произойти семейной сцены скорѣе выяснится, кто изъ нихъ правъ, кто виноватъ.
-- Батюшки мои, заступитесь, родные!..-- причитаетъ мачеха.-- Житья мнѣ не стало, со свѣта сгоняетъ...
-- Кто тебя сгоняетъ? Сама всѣхъ изъ дому выгоняешь, поѣдомъ меня ѣшь,-- замѣчаетъ молодая.
Отецъ съ сыномъ молчатъ, не глядя другъ на друга.
-- Ты что-жъ это, молодецъ, дѣлаешь, а? Нешто годится это отца родного да мать забижать?-- спрашиваетъ Колесовъ.
-- Отца я не обижаю, а она -- какая же мнѣ она мать!-- нехотя замѣчаетъ бунтовщикъ.