-- Рубль!-- накидываетъ о. Никита.
-- Рубль!.. твердитъ мужикъ.
-- Рубль, рубль, рубль, рубль... насчитываетъ лѣсничій, но ни одна изъ торгующихъ сторонъ не поддается; вогнали они такимъ образомъ дѣлянку въ девятьсотъ рублей. "Василій!-- шепчетъ о. Никита: брось, отступись!.." Но Василій ухомъ не ведетъ и продолжаетъ накидывать по рублю. Наконецъ, на тысячѣ ста двадцати рубляхъ о. Никита отступился, и дѣлянка досталась Василію. Только-что побѣдитель вышелъ на крыльцо, какъ на него накинулся побѣжденный: "а, анаѳема,-такъ ты противъ меня пошелъ? Да ты забылъ, кто я?.. Я тебя причастья за это лишить могу!.." "А я,-- отвѣчаетъ Василій,-- въ монастырѣ говѣть буду..." Не помню, чѣмъ кончилась эта сценка, но знаю, что угрозу свою привесть въ исполненіе о. Никита не рѣшился.
Вмѣстѣ съ алчностью въ о. Никитѣ прогрессивно развивалось и злобное отношеніе ко всѣмъ лицамъ, заподозрѣннымъ имъ въ устройствѣ ему препятствій на пути его къ наживѣ. Достаточно было хоть разъ не исполнить какой-либо его дѣловой просьбы, чтобы нажить себѣ въ его лицѣ непримиримаго врага... И вотъ такой-то человѣкъ обратилъ теперь свою энергію на "искорененіе" Ѳомки Сухменева. Этотъ послѣдній былъ довольно зауряднымъ мужикомъ-бѣднякомъ. Нѣтъ десять тому назадъ онъ отдѣлился отъ двухъ братьевъ своихъ послѣ цѣлаго ряда ссоръ и дракъ при дѣлежѣ, за одну изъ которыхъ онъ даже былъ высѣченъ по приговору волостного суда. Считая себя не по-божески отдѣленнымъ, онъ увезъ у братьевъ съ поля двѣ копны ржи,-- былъ опять судимъ и опять высѣченъ; должно быть -- "по отчаянности" -- сталъ шибко запивать, стащилъ въ кабакѣ полштофъ водки, попался и былъ жестоко избитъ кабатчикомъ, но суду на этотъ разъ не преданъ. Наконецъ, въ прошломъ году, при дѣлежкѣ мірскихъ луговъ, будучи пьянъ, сталъ назойливо приставать къ о. Никитѣ, чтобы тотъ поднесъ обществу еще четверть водки за отмежеванный ему "въ уваженіе" кусокъ мірского покоса и, получивъ отъ скупого пастыря энергическій отказъ, обозвалъ его, хотя и за глаза, довольно скверно, что о. Никитѣ было, конечно, передано его сторонниками... Такимъ-то образомъ за Ѳомкой сложилась репутація пропащаго, отчаяннаго, на все способнаго человлка. На грѣхъ случилось такъ, что послѣ двухъ-трехлѣтняго перерыва въ селѣ Удольскомъ произошло нѣсколько покражъ лошадей. Крестьяне заволновались, стали доискиваться виновнаго, но, по обыкновенію, не доискались, а оставили въ сильномъ подозрѣніи нѣсколькихъ человѣкъ, неугодныхъ міру. Тѣмъ бы это дѣло и кончилось, какъ вдругъ случилась новая покража, на этотъ разъ у о. Никиты,-- а о. Никита не былъ человѣкомъ, который пропустилъ бы такое дѣло безнаказанно. Не много надо было приложить стараній, чтобы замутить міръ...
Нѣсколько дней спустя послѣ посѣщенія волости о. Никитою, Яковъ Ивановичъ сообщилъ мнѣ, что пріѣхалъ удольскій староста и зоветъ его, старшину, въ Удольское на сходъ, который будто бы порѣшилъ составить приговоръ о ссылкѣ въ Сибирь на поселеніе трехъ изъ своихъ односельчанъ. Я, конечно, присовѣтовалъ Якову Ивановичу немедленно же ѣхать въ Удольское, разузнать, въ чемъ тамъ именно дѣло и, по возможности, уладить возникшія недоразумѣнія. Поздно вечеромъ вернулся Яковъ Ивановичъ:
-- Ну, что тамъ?-- спрашиваю его.
-- Да что! грѣхъ одинъ!.. Рѣшили Ѳомку Сухменева, да Ивана Дятлова, да Семена Рожнова сослать.
-- За что же это?
-- Вишь, подозрѣніе на нихъ падаетъ въ лошеводствѣ. Вотъ за это самое.
-- Да вѣдь ихъ не поймали? Какія-жъ противъ нихъ доказательства?