-- Ахъ, ты разумница, разумница! Какой же я судъ тебѣ могу дать? Я не судья, а старшина. Ступай вонъ къ писарю, проси записать жалобу на Егорку; онъ те законы покажетъ и въ воскресенье на судъ его вызоветъ,-- ну, тамъ и разберутъ ваши дѣла. А то нешто я судья,-- ну, сама ты посуди?..
Афанасій Козьмичъ теряетъ терпѣніе и вопрошаетъ:
-- Яковъ Иванычъ, скоро ли ты?
-- Сейчасъ, сейчасъ!.. Такъ ты ступай, запиши у писаря жалобу; поняла?
-- Да какъ же, батюшка, Яковъ Иванычъ...
Но Яковъ Иванычь уже шествуетъ съ Козьмичемъ въ "Централку", горячо о чемъ-то разсуждая и размахивая руками.
Нужно правду сказать, что Яковъ Иванычъ очень часто посѣщалъ "Центральную харчевню", и навѣрно добрую четверть своего старшинства проводилъ въ ея гостепріимныхъ стѣнахъ; но и этого нельзя ставить ему въ серьезный укоръ. Дома онъ не любилъ бывать, потому что его не считали тамъ за старшину: "ты у меня потолкуй еще",-- кричалъ на него отецъ,-- "я те виски такъ оттреплю, даромъ что ты старшина,-- до новыхъ вѣниковъ не забудешь"... И только что онъ пріѣдетъ домой, его-то на мельницу пошлютъ, то цѣпъ въ руки сунутъ, то топоръ (до старшинства онъ былъ плотникомъ и даже хаживалъ въ артеляхъ); поэтому домой въ свое село, отстоявшее верстъ на пять отъ волости, онъ ѣзжалъ или только на праздники, чтобы хорошенько пообѣдать, или ночевать къ женѣ, и въ послѣднемъ случаѣ приказывалъ прислать за собой лошадей пораньше на другое утро и возвращался опять въ Кочетово. Но въ волости, если тамъ не случалось собесѣдниковъ, ему рѣшительно нечего было дѣлать: онъ былъ безграмотенъ, и вся волостная канцелярщина проходила мимо него, не задѣвая; печать, замѣнявшая его подпись, всегда хранилась въ шкапу у писаря, и почти всѣ бумаги получались, исполнялись и отправлялись безъ его вѣдома. Бывало, въ почтовый развѣ день спроситъ: "ну что, не пришелъ штрахъ отъ исправника за подати?"... И когда "штраха" не оказывалось, то онъ или заваливался спать на диванъ, или "балакалъ" {"Балакать" -- синонимъ болтать, балагурить.} съ жалобщиками, а, за неимѣніемъ таковыхъ, и съ десятскими, или же, соскучившись этимъ безцѣльнымъ балаканьемъ, шелъ коротать время въ "Централку". Иной разъ чуть не нарочно придумаешь какое-нибудь дѣло, чтобы онъ только не болтался и не мозолилъ глазъ.
-- Яковъ Иванычъ, въ Подбережномъ Архипъ Ѳедулычъ просилъ застраховать новую ригу, такъ ты бы съѣздилъ.-- Или: Яковъ Иванычъ, что это у насъ въ Ольховкѣ подати совсѣмъ стали,-- ты бы понавѣдался?...
И Яковъ Иванычъ радъ-радешенекъ предлогу взять лошадей и поѣхать къ Ѳедулычу, у котораго рига могла бы быть застрахована и сельскимъ старостой, или въ Ольховку, гдѣ его пріѣздъ не страшенъ, потому что вся забота о податяхъ кончится двухчасовымъ "балаканьемъ" съ старостою у какого-нибудь кума за самоваромъ и полуштофомъ водки. Впрочемъ, когда отъ исправника приходила угроза наложить штрафъ за медленное поступленіе податей, то Яковъ Иванычъ въ теченіе нѣсколькихъ дней выказывалъ кипучую дѣятельность: леталъ изъ села въ село, ругался со старостами, сажалъ двухъ-трехъ недоимщиковъ, для острастки, въ холодную, уставалъ къ вечеру, какъ гончая собака, и, наконецъ, опять мало-по-малу успокоивался -- до новаго циркуляра исправника.
Одно было нехорошо въ Яковѣ Иванычѣ: очень онъ ужъ робѣлъ передъ каждымъ "начальствомъ", будь это хоть акцизный надзиратель или судебный приставъ. Когда, бывало, кто-нибудь изъ похожихъ на начальство останавливался въ волости для чаепитія во время смѣны лошадей, то Яковъ Иванычъ чуть не самъ ставилъ самоваръ и бѣгалъ со стаканами и блюдцами. Я старался, по возможности, убѣдить его въ неприличности его поведенія, упрашивалъ его держаться съ большимъ достоинствомъ, но онъ односложно отвѣчалъ: