Послѣ старосты вошли два мужика: одинъ -- высокій, худощавый, угрюмый старикъ; другой -- молодой еще, юркій, съ плутовскимъ лицомъ. Это были "ходоки", повѣренные одного бывшаго господскаго сельскаго общества; они уже неоднократно донимали меня, заставляя рыться въ архивѣ, давать имъ разныя "скопіи", справки, писать приговоры и проч., и вотъ по какому поводу. Семь человѣкъ изъ ихъ господскихъ дворовыхъ людей пошли еще до X ревизіи на военную службу, при чемъ "послуги" были обществу зачтены; когда же отставные солдатики вернулись со службы послѣ 1861 г., то надѣла у нихъ въ родномъ селѣ не оказалось, дворни уже не было, и имъ приходилось измышлять себѣ сердства къ существованію; за нихъ заступился тогдашній посредникъ и, въ силу своей диктаторской власти, приказалъ обществу нарѣзать имъ земли. Общество пожалось и выдѣлило солдатамъ по полоскѣ. Прошло около двадцати лѣтъ; земля вздорожала въ десять разъ, и крестьяне стали съ алчностью смотрѣть на душевые надѣлы солдатъ изъ дворовыхъ людей, т. е. изъ лицъ, не имѣющихъ права на полученіе отъ общества надѣла. Теперь общество это отъ кого-то прослышало, что солдаты ихъ неправильно владѣютъ землею, потому-де на нихъ отъ господъ земли не нарѣзано; глаза у мужиковъ и разгорѣлись: пять душевыхъ надѣловъ (двое солдатъ къ этому времени ужъ умерли и надѣлы ихъ вернулись въ общество) -- это, по крайней мѣрѣ, сто двадцать пять рублей въ годъ одной аренды!... Кусокъ черезчуръ лакомый, чтобы не попытаться его ухватить. Немедленно выбрали двухъ повѣренныхъ: старшаго, Дубинина, испытаннаго кряжа, вынесшаго отъ бывшихъ господъ не одну тысячу лозановъ, и младшаго, Капустина, не битаго, но умственнаго пролазу. Сначала общество хотѣло просто отобрать у солдатъ ихъ надѣлы и потомъ уже, по ихъ выраженію, судиться съ ними, но я ихъ убѣдилъ, что они за своевольство въ отвѣтѣ будутъ, и что имъ слѣдуетъ сначала допытаться, въ правѣ ли онѣ это сдѣлать, у уѣзднаго присутствія; въ увѣренности же, что лучше исправника никто не столкуется съ ними, я и направилъ ихъ къ нему.
Съ этими ходоками исправникъ долго протолковалъ: сначала выслушалъ ихъ, потомъ сталъ усовѣщевать. Онъ указывалъ имъ, что отъ крестьянъ отошло къ солдатамъ не болѣе чѣмъ по сажени земли съ души, что это такая малость, о которой и говорить не стоитъ, что солдаты эти -- старики и скоро перемрутъ, и тогда надѣлы ихъ безъ всякихъ хлопотъ вернутся въ общество, что обижать служившихъ за нихъ людей, все несчастіе которыхъ состоитъ въ томъ, что они принадлежали по волѣ барина къ дворнѣ,-- грѣхъ, и что, обидя стариковъ, они будутъ виноваты и передъ закономъ, и передъ своей совѣстью... До сихъ поръ съ исправникомъ говорилъ только младшій ходокъ, Капустинъ:, старшій же угрюмо молчалъ, но тутъ заговорилъ.
-- Душевно изволите говорить, ваше б-діе, хорошо васъ и послухать, да что съ обществомъ подѣлаешь, коли оно, какъ одинъ человѣкъ, порѣшило?.. Опять, ваше б-діе, солдаты эти не нищіе: только двое у насъ въ селѣ живутъ и землю пашутъ, да табакомъ занимаются:, а прочіе -- кто гдѣ... Одинъ въ кабакѣ сидитъ, прочіе на чугункѣ въ сторожахъ, али въ лѣсу въ караульщикахъ,-- доподлинно не знаю, они и землю-то нашу кровную въ глаза не видятъ, а намъ же ее сдаютъ ежегодно, да верхи берутъ. Ну, и стало намъ обидно за свою же землю имъ деньги платить, а они возьми, да чужому дядѣ изъ другого села и сдай, это ужъ вовсе не въ порядкѣ...
Прошло нѣсколько минутъ въ тяжеломъ молчаніи; ходоки глубоко вздыхали.
-- Ну, старики, я не вѣрю и не хочу вѣрить, чтобы правда на небо ушла; я убѣжденъ, что въ міру есть еще совѣсть. Если ужъ все общество ваше находитъ, что солдаты эти неправильно пользуются землей, то дѣлать нечего -- хлопочите, чтобы законнымъ порядкомъ признали эту неправильность. А мое вамъ послѣднее слово,-- напрасно вы изъ такой малости людей собираетесь обижать: съ міру по ниткѣ, голому рубаха; вы же только водки больше попьете... Ступайте!
Стали являться новые просители: одинъ жаловался, что его неправильно въ сотскіе выбрали, другой просилъ оставить у него на порукахъ приставшую къ нему лошадь, какая-то старуха пришла жаловаться на своего зятя, что онъ ей хлѣба не даетъ, со свѣту сживаетъ... Со всѣми исправникъ радушно говорилъ, всѣхъ удовлетворилъ, на сколько могъ. Я слушалъ его и думалъ: сколько горя на Руси, сколько мелкихъ бѣдъ и недоразумѣній было бы устранено, если бы имѣлось побольше такихъ честныхъ, преданныхъ своему дѣлу служакъ, каковъ исправникъ Бѣльскій...
Какъ я ужъ упоминалъ, со вступленіемъ его на должность измѣнился къ лучшему составъ становыхъ приставовъ и, насколько вообще возможно, составъ урядниковъ. До Бѣльскаго послѣдовательно, одинъ за другимъ, завѣдывали станомъ, въ составъ котораго входила наша волость, двое становыхъ, оба -- преинтересныя, въ своемъ родѣ, личности. Первый, Коневъ, имѣлъ страсть разъѣзжать по питейнымъ заведеніямъ и "бѣлымъ харчевнямъ"; пріѣдетъ, напр., и начинаетъ придираться, съ какими-нибудь пустяками къ хозяину. Происходитъ сцена въ родѣ слѣдующей:
-- Отчего у тебя, другъ мой, паутина на полкѣ?.. Развѣ ты не знаешь, что въ законѣ сказано?.. "Содержатель заведенія имѣетъ наблюденіе, дабы посуда была чиста"... Такъ-то, братецъ. А какъ же она можетъ быть чиста, когда вокругъ пыль, паутина, грязь,-- ужасъ, ужасъ!.. Нѣтъ, другъ мой, сердись не сердись, а актецъ я на тебя напишу: нельзя,-- не я, а законъ того требуетъ?.. Понимаешь? Законъ!
Содержатель ни мало не смущался, однако, перспективой: составленія "актеца", ибо по опыту зналъ, къ чему это ведетъ. Онъ шопотомъ приказывалъ женѣ или служащему приготовить закусочку и поставить самоваръ, а затѣмъ звалъ начальство за перегородку: "вамъ тамъ удобнѣе писать будетъ, ваше б-діе, пожалуйте". Слѣдовала выпивка, затѣмъ назначалась цѣна несоставленному "актецу": иногда, при большомъ финансовомъ разстройствѣ въ дѣлахъ станового, брался четвертной билетъ, иногда же дѣло ограничивалось пятишницей и даже трешницей. Собираясь уѣзжать, Коневъ цѣловался съ радушнымъ хозяиномъ и приговаривалъ: "да смотри, чтобъ намъ друзьями оставаться, чтобъ обиды на меня никакой,-- ни-ни!.. "
Такъ держалъ Коневъ бразды правленія лѣтъ пять, но наконецъ сорвалось,-- и какъ еще сорвалось! Пріѣхалъ онъ въ одно село для сбора податей, заставилъ гнать народъ въ сборню и при себѣ приказалъ сборщику принимать деньги. Принимали и набрали цѣлую пачку: "Коневъ протянулъ къ ней свою руку со словами: "дай ка, я пересчитаю, ты вѣдь, мужиковина, и считать не умѣешь!" Сталъ считать,-- ивдругъ пятишницы не оказывается. "Ты, видно, обчелся,-- говоритъ онъ сборщику,-- тутъ не 187, а только 182 рубля". Сборщикъ сталъ шарить по лавкѣ и подъ столомъ, разыскивая исчезнувшую ассигнацію, какъ вдругъ одинъ изъ стоявшихъ у стола мужиковъ протягиваетъ -- о, дерзость!-- свою грязную лапу къ форменному обшлагу станового и говоритъ сборщику: "да ты, дядя Митряй, вотъ гдѣ поищи пятишницъ-то, а то что зря подъ столомъ смотрѣть".. Всеобщій хохотъ!.. Сборщикъ торжественно вытаскиваетъ изъ обшлага пятишницу, одинъ уголъ которой предательски торчалъ наружу. Коневъ, въ смущеніи отъ неудавшагося фокуса, старается оправдаться, говоря, что онъ захотѣлъ испытать сборщика, что нарочно спряталъ "на время" бумажку, но ему не вѣрятъ: подымается хохотъ, насмѣшки градомъ сыплются на сконфуженнаго начальника, слышатся даже возгласы: "куроцапъ, разбойникъ?" Ему ничего не оставалось, какъ, сѣвши въ сани, удариться въ бѣгство... Дѣло дошло до начальства, и неловкій фокусникъ, во избѣжаніе скандала, былъ уволенъ въ отставку.