-- Добро ли поживаешь себѣ, Парфенъ Семенычъ?-- начинаетъ Иванъ.
-- Богъ грѣхамъ терпитъ!.. Помаленьку! Садись, Иванъ Иванычъ, гостемъ будешь.
-- И то сяду. Чтой-ти никакъ строиться задумалъ, кирпичу навезъ?
-- Какая моя стройка,-- такъ, случай подошелъ. За землю, значитъ, кирпичемъ одинъ человѣкъ заплатилъ. Я себѣ думаю,-- взять хоть кирпичемъ, на что-нибудь да пригодится, больше съ него вѣдь нечѣмъ взять, а про деньги и не поминай... Ты ужъ не купить ли хочешь?
-- Нѣтъ, на что мнѣ!.. А я къ тебѣ по дѣлу, Парфенъ Семенычъ. Въ "Поповомъ Отрогѣ" десятину мірскую снять бы хотѣлъ. Колесовъ Митюха ужъ отдержалъ,-- нонѣ ее сѣять надо рожью. Она хоша мнѣ и не дюже нужна, а такъ, къ мѣсту пришлась: у меня тамъ еще пахота есть...
Иванъ отворачивается, какъ будто разглядывая лежащіе на податяхъ полушубки.
-- Знаемъ эту десятину, какъ не знать... Только, какая-жъ у тебя тамъ еще пахота? Не слыхалъ я, чтобъ ты у кого снялъ.
Иванъ жмется; онъ хотѣлъ бы соврать, но чувствовалъ себя въ положеніи ученика передъ строгимъ и всезнающимъ экзаменаторомъ; соврать же ему показалось необходимымъ, чтобы не обнаружить сразу нужду въ землѣ.
-- Да признаться, снять еще не снялъ, а почти поладилъ; набивается тутъ одинъ человѣкъ.
-- Кто такой?