-- А этотъ... какъ его?.. Да Ѳедька Волохинъ... Намеднись приходилъ...
-- Такъ; ну, это онъ вретъ. У Ѳедьки еще до масляной вся земля раздата, только одинъ осьминникъ на кашу себѣ оставилъ.
-- Ска-ажи на милость! Ахъ, онъ, мошенникъ!-- негодуетъ Иванъ, сворачивая со своей больной головы на здоровую Ѳедькину, потому что Ѳедька въ мошенничествѣ невиноватъ и къ Ивану съ землей не набивался.
-- Такъ какъ же десятину-то?-- приступаетъ опять къ дѣлу Иванъ,-- Ты ужъ подсоби, Семенычъ, я те вотъ могорычекъ принесъ,-- говоритъ онъ, вытаскивая изъ-за пазухи кошель, а изъ кошеля засаленную рублевую бумажку.
Парфенъ хладнокровно наблюдалъ за дѣйствіями Ивана; "чижикъ" лежитъ на столѣ передъ ПарФеномъ, но онъ его не трогаетъ до окончательнаго рѣшенія дѣла.
-- А много-ль давать хочешь?-- спрашиваетъ онъ Ивана.
-- Это за десятину-то? Да что положишь,-- тебѣ виднѣе... Самъ знаешь, земля тамъ не больно, чтобъ хороша; опять -- ложбина есть...
-- Какая тамъ ложбина,-- вниманья не стоитъ! А земля -- зачѣмъ хаять -- хорошая, отличная земля... Ставь полведра, да деньгами семь рублей.
-- Семь рублей!-- дѣланно ужасается Иванъ.-- А я такъ думалъ, пятишницы за-глаза?
-- Пя-ятишницы!.. Уменъ ты дюже, я погляжу!.. Пятишницы... Пойди-ка, поищи за пятишницу,-- и ледащаго осьминника нонѣ не найдешь, а ты -- десятину!..