Это оказалось нетрудной, но довольно рискованной штукой, ибо приходилось идти въ разрѣзъ съ интересами г. предсѣдателя коллегіи. Съ полгода, однако, удавалось Лукичу незамѣтнымъ образомъ отщипывать себѣ на прокормленіе по крохотному кусочку пирожка, но, наконецъ,-- сорвалось!.. Вышла "скучная" исторія, и онъ долженъ былъ выйти въ отставку, "по разстроенному здоровью". Угрожало ему даже нѣчто худшее, но... слишкомъ серьезный оборотъ дѣла былъ бы одинаково непріятенъ и другимъ его коллегамъ; поэтому все было улажено домашнимъ образомъ, безъ выноса сора изъ избы.
И вотъ, почти ровно черезъ годъ послѣ того памятнаго дня, когда исправнику понадобилось поставить заплату на сапогъ, Лукичъ опять вернулся на свое родное пепелище. Приходилось вновь браться за шило и дратву,-- и Лукичъ взялся за нихъ, кляня свою судьбу. Впрочемъ, онъ скоро утѣшился нѣсколько, ибо заказы потекли къ нему рѣкой, вѣроятно потому, что заказчикамъ было лестно покрикивать на бывшаго "члена", чуть чуть не "чиновника". "Членъ",-- какъ его прозвали въ околоткѣ,-- не упустилъ случая: онъ выписалъ себѣ мастера и подмастерье изъ города, взялъ двухъ учениковъ -- и повелъ мастерскую на широкую для деревни ногу. Но самолюбіе его все-таки страдало: кличка "членъ" не давала ему спокойно спать, ибо даже собственная его супруга любила донимать его этимъ прозвищемъ въ минуты семейныхъ неурядицъ (нужно замѣтить, что мать и жена его относились крайне неодобрительно къ бѣгству "сдурѣвшаго Евтишки" въ городъ изъ родной избы). Чтобы хоть сколько нибудь поддержать свое сильно пошатнувшееся достоинство, Лукичъ стадъ читать божественныя книги, не пропускалъ ни одной церковной службы, становясь всегда на клиросѣ и подпѣвая дьячку, знакомился съ монахами сосѣдняго монастыря, зазывалъ къ себѣ въ гости о. діакона, завелъ переписку съ афонскими схимниками,-- словомъ, старался своимъ образомъ жизни засвидѣтельствовать, что онъ не какой-нибудь простой "сапожникъ", а человѣкъ "съ понятіемъ".
Такъ мирно протекло нѣсколько лѣтъ. Евтихій Лукичъ работой себя не нудилъ,-- за него работали мастера и ученики, кромѣ того, сталъ подростать и старшій сынъ, представлявшій изъ себя ужь вовсе даровую силу. Но тутъ-то и грянула бѣда: въ село Кочетово почти одновременно переселилось еще двое сапожниковъ, изъ коихъ одинъ былъ вполнѣ капитальный человѣкъ,-- и сцена сразу измѣнилась: то прежде спросъ превышалъ предложеніе, а теперь предложеніе поглотило весь спросъ и въ дальнѣйшемъ грозило все большимъ и большимъ возрастаніемъ. Новые сапожники отбили значительную часть заказовъ у "члена", и онъ распустилъ половину своей мастерской. Приходилось опять думать о заработкѣ, о кускѣ насущнаго хлѣба. Онъ и явился въ видѣ жалованья сельскаго писаря нѣсколькихъ обществъ: прежній, державшійся многіе годы на этомъ мѣстѣ, померъ; новаго взять неоткуда было. Евтихій Лукичъ предложилъ свои услуги, поставилъ мірянамъ нѣсколько четвертей водки и сталъ вести податныя книги, получая по 12 к. съ ревизской души въ годъ. Но мастерства своего онъ не бросалъ совсѣмъ: свободнаго времени у него оставалось масса, да и сынъ становился уже хорошимъ помощникомъ.
Первые годы у него было не болѣе трехсотъ ревизскихъ душъ, но ко времени начала разсказа онъ сумѣлъ отбить у своего конкурента, служившаго писаремъ въ группѣ другихъ сельскихъ обществъ, еще двѣ-три деревеньки, такъ что теперь онъ зарабатывалъ на этомъ дѣлѣ уже до 60 р. въ годъ, собирая по 13--16 к. съ души, смотря по тароватости мірянъ и сельскихъ старостъ. Понятно, что между нимъ и его конкурентомъ, Ѳедулычемъ, была глухая вражда: тутъ происходила борьба за существованіе, въ буквальномъ смыслѣ этого слова.
Я прекрасно помню свое первое знакомство съ другимъ сельскимъ писаремъ, Ѳедулычемъ, болѣе извѣстнымъ въ околоткѣ, впрочемъ, подъ кличкой "брюхана". Это случилось мѣсяца черезъ полтора послѣ моего вступленія на должность волостного писаря.
Только-что выпалъ первый глубокій снѣгъ. Мнѣ нужно было объѣхать нѣсколько деревень, и поэтому я довольно еще раннимъ утромъ отправился въ путь. Лошади лѣниво бѣжали, утопая въ ненаѣзженой дорогѣ, налѣво и направо виднѣлись сплошныя бѣлыя равнины, слившіяся на горизонтѣ съ бѣлесовато-пасмурнымъ зимнимъ небомъ, такъ что трудно было даже опредѣлить, гдѣ кончается земля и гдѣ начинается небо. Ни деревца, ни кусточка на нѣколько верстъ кругомъ, не на чемъ глазу остановиться, рѣшительно нечѣмъ развлечься во время скучной дороги.
Понятно, что какая-то вдругъ появившаяся на горизонтѣ черная точка привлекла наше вниманіе,-- и мое, и ямщика. Проѣхали еще съ версту, поднялись на бугоръ: теперь уже можно было разглядѣть, что заинтересовавшая насъ точка была человѣкомъ, шедшимъ по одному направленію съ нами. Нѣсколько минутъ спустя мы его стали нагонять.
-- Хе, да это брюханъ!..-- замѣтилъ ямщикъ и на мой вопросъ, кто этотъ брюханъ, добавилъ: "Ѳедулычъ, писарь сельскій. Чай, туда же, на сходку идетъ".
Заслышавъ звонъ колокольчиковъ, брюханъ остановился и далъ намъ дорогу. Это былъ старикъ лѣтъ шестидесяти на видъ, въ дѣйствительности же ему перевалило уже за семьдесятъ. Тѣлосложенія онъ былъ замѣчательнаго: высокій, тучный, широкоплечій; лицо красное, словно налитое кровью; сѣдые волосы жидкими прядями окаймляли широкую лысину на головѣ, на которой какъ-то бочкомъ сидѣла маленькая, чуть ли не дѣтскаяфуражка съ рванымъ козырькомъ; борода -- желтоватая, жесткая, короткая. Изъ-подъ стараго, засаленнаго до невозможности полушубка, украшеннаго прорѣхами въ ладонь величиной, сквозила розовая ситцевая рубаха; на ногахъ были жалкіе остатки валеныхъ сапогъ. Онъ держалъ подъ мышкой лѣвой руки кожаную сумку, на манеръ портфеля, обвязанную бечевой, а въ правой -- длинную палку. Отъ всей его фигуры шелъ -- въ буквальномъ смыслѣ слова -- паръ, явственно замѣтный при легкомъ морозѣ, бывшемъ въ это утро.
Я сказалъ остановить лошадей и, отрекомендовавшись Ѳедулычу, спросилъ его, куда онъ идетъ. Оказалось, что онъ направляется въ ту же деревню, куда ѣхалъ и я; тамъ имѣетъ быть сходка,-- объяснилъ онъ,-- и этимъ случаемъ староста хотѣлъ воспользоваться для сбора податей.