-- Онъ-то?-- вмѣшался ямщикъ: его хоть въ прорубь окуни, все ни по чемъ!.. Ишь, отъ него пышетъ, словно отъ битюга здороваго. Брюханъ, одно слово -- брюханъ, какъ есть!..
Видимо было, что ямщику хотѣлось побольнѣе уколоть непрошеннаго сѣдока, но этотъ послѣдній молча улыбался и, снявъ фуражку, утиралъ какой-то тряпицей крупныя капли пота съ лысины. Я, конечно, постарался съ нимъ разговориться... Впослѣдствіи онъ нерѣдко пивалъ у меня чай, когда заходилъ въ волость по дѣламъ, и я узналъ его біографію довольно подробнымъ образомъ изъ собственныхъ его разсказовъ; мнѣ однажды случилось даже навѣстить его въ занимаемой имъ "квартирѣ"; словомъ, я его узналъ довольно коротко.
Онъ былъ какимъ-то гжатскимъ или ржевскимъ мѣщаниномъ, не помню въ точности. Еще въ ранней молодости судьба забросила его, круглаго сироту, къ какому-то калужскому лѣсоторговцу въ мальчики; потомъ онъ перешелъ къ орловскому хлѣботорговцу; далѣе очутился въ приказчикахъ у воронежскаго скотопромышленника; наконецъ, сталъ управлять небольшимъ имѣніемъ. Женился онъ поздно, когда крѣпко устроился, уже на четвертомъ десяткѣ, но черезъ нѣсколько лѣтъ, въ недѣлю похоронилъ четырехъ дѣтей и жену, умершихъ отъ холеры. Запилъ, промотался, былъ согнанъ хозяиномъ съ мѣста, поступилъ въ конторщики, попался въ растратѣ хозяйскихъ денегъ, служилъ помощникомъ волостного писаря, постоянно пилъ и, наконецъ, вотъ уже лѣтъ пятнадцать состоитъ сельскимъ писаремъ въ Кочетовской волости, не переставая "душить водку" и удивляя всѣхъ своей живучестью.
Его нерѣдко спрашивали подвыпившіе въ кабакѣ шутники:
-- Ѳедулычъ! И когда это ты умрешь, скажи на милость?
-- А какъ Господь-Батюшка велитъ, я и готовъ буду. Хоть сейчасъ.
-- Да вѣдь тебя смерть тверезымъ не застанетъ?..
-- Такъ чтожъ!.. Зачѣмъ мнѣ Господа-Батюшку обманывать: всю жизнь пьянымъ былъ, а на тотъ свѣтъ трезвымъ вдругъ явлюсь... Это не модель! Нѣтъ, ужъ въ какомъ видѣ жилъ, въ такомъ и представлюсь. Весь тутъ, скажу...
Мужики грохотали и подносили ему стаканчикъ. Онъ пилъ закусывая богатырской понюшкой изъ самодѣльной тавлинки.
Обѣдалъ онъ очень рѣдко,-- только когда угостятъ; но за то, разъ усѣвшись къ столу, могъ привести въ отчаяніе самыхъ радушныхъ хозяевъ количествомъ истребленной пищи: съѣсть полную плошку студня, выхлебать чашку щей и закусить бараньей ногой -- ему ничего не стоило. Онъ могъ жевать часа два подъ-рядъ. Когда челюсти ужъ окончательно уставали дѣйствовать, онъ грузно вылѣзалъ изъ-за стола и добродушно похлопывалъ себя по животу, приговаривая: