-- Ну ловко же набилъ я чрево себѣ: кованая лошадь на немъ теперь не устоитъ!.. Гололедъ, одно слово!.. Спасибо, хозяюшка, за хлѣбъ-за соль!..
Дома у себя онъ не держалъ никакой провизіи, а ѣлъ, гдѣ придется,-- гдѣ накормятъ; иной разъ не ѣдалъ по суткамъ и болѣе... Жилъ онъ въ ветхой, пятиаршинной избенкѣ, заброшенной хозяиномъ ея, тоже бобылемъ, ушедшимъ на чугунку въ сторожа. Это жилище представляло собою столь малую цѣнность, что покупателей на него почти не находилось: давали два -- три рубля, на сломъ, такъ что хозяинъ счелъ за болѣе выгодное пустить Ѳедулыча на квартиру за плату 1 р. 20 к. въ годъ, "гривенникъ въ мѣсяцъ", нежели продавать свое недвижимое по такой дешевой цѣнѣ. Оконце въ избѣ было только одно,-- не болѣе четверти аршина въ квадратѣ; печь полуразвалилась; полъ былъ земляной; крыша вся прогнила и грозила ежеминутно рухнуть. Но Ѳедулычъ не боялся катастрофы: "Божья воля!" говорилъ онъ. "Ежели мнѣ написано на роду быть задавленнымъ,-- берегись, не берегись, все ужъ когда нибудь да задавитъ. А ежели Богъ милостивъ, такъ она, крыша-то, найдетъ свое время, когда упасть безъ грѣха: я, вѣдь, случается, по трое и больше сутокъ дома не ночую"...
Имущества у него буквально не было никакого, кромѣ донельзя рваной полости (большого войлока), служившей ему тюфякомъ, и омерзительной, по своему засаленному виду, подушки, набитой какой-то трухой. "Все его -- было на немъ". Рубаху онъ имѣлъ одну; когда она слишкомъ сильно грязнилась,-- что случалось, по мнѣнію Ѳедулыча, не чаще четырехъ разъ въ годъ,-- онъ отправлялся къ одной вдовѣ, жившей подаяніемъ, скидавалъ съ себя всю одежду, требующую ремонта и стирки, и залѣзалъ -- въ чемъ мать родила -- на печь, старуха же, между тѣмъ, стирала и чинила его доспѣхи, за что получала пятакъ деньгами и право на участіе въ распитіи косушки водки. Когда же рубашка отказывалась служить вовсе, онъ покупалъ себѣ новую; это случалось въ годъ разъ, не болѣе того.
Такъ жилъ уже не одинъ десятокъ лѣтъ этотъ жалкій старикъ, одинокій, никѣмъ не пригрѣтый, утерявшій даже христіанское имя свое,-- потому что его знали только подъ именемъ "Брюхана", да еще развѣ "Ѳедулыча". Когда онъ умретъ, его принуждены будтъ похоронить на общественный счетъ, ни одна слезинка не прольется надъ его могилой, ни одна живая душа не помянетъ его въ своихъ молитвахъ: да и какъ помянуть, когда даже самое имя этого раба Божія извѣстно одному только Господу Богу?..
Я какъ-то спросилъ его, шутя:
-- А что, Ѳедулычъ, вѣдь вы, должно быть, безпаспортный?.. Смотрите, доберется до васъ становой!.. Теперь, вѣдь, вонъ какія строгости пошли...
-- Ну что-жъ, не велика для него будетъ заслуга семидесятилѣтняго пропойцу изловить. Мнѣ хуже нигдѣ не будетъ: дѣлай, что хошь, со мной. А насчетъ паспорта,-- это вы нѣсколько правду сказали: годовъ ужъ двадцать я безъ всякаго вида живу. За мной недоимокъ-то накопилось, небось, гора, а можетъ быть, и изъ книги живота вычеркнули.
Про его способность по части истребленія спиртныхъ напитковъ я уже упоминалъ выше. Но слѣдуетъ добавить на эту тему еще нѣсколько словъ. Видѣлъ я много пьяницъ на своемъ вѣку, и пьяницъ замѣчательныхъ: Ѳедулычъ, однако, всѣхъ ихъ заткнулъ бы за поясъ, если бы дѣло дошло до состязанія. Къ водкѣ онъ относился какъ-то презрительно-небрежно. Пробовалъ я ему давать рюмками; нерѣдко, во время его посѣщеній, подносилъ ему и чайными чашками; однажды, когда онъ пришелъ ко мнѣ поздравить съ днемъ ангела, я далъ ему два чайныхъ стакана,-- онъ одинаково равнодушно глоталъ и рюмки, и чашки, и стаканы. Именно равнодушно,-- я лучшаго слова не подберу. Другіе пьяницы дрожатъ надъ водкой, сосутъ ее съ жадностью, чисто животной, Ѳедулычъ относился къ ней какъ къ близкому, давно испытанному другу; не томился въ ожиданіи его, но никогда и не отказывался отъ встрѣчи съ нимъ. Разсказываютъ, что разъ, на монастырской ярмаркѣ въ день Успенія, одна компанія "бла-ародныхъ людей" вздумала его во что бы то ни стало напоить пьянымъ, но напрасно только потратила, на эту затѣю нѣсколько рублей: Ѳедулычъ выпилъ неимовѣрное количество стакановъ (говорятъ, до 30-ти шкаликовъ, т.-е. 0,3 ведра или 6 бутылокъ,-- но этому почти невозможно повѣрить) и пьянъ не былъ, хотя покраснѣлъ, какъ піонъ. Его бросили наливать только потому, что боялись уголовщины,-- мертваго тѣла...
Посмотримъ, однако, на Ѳедулыча въ его сферѣ.
Уже при въѣздѣ въ деревню было видно, въ какой избѣ предполагается сборъ "стариковъ": кучка ихъ толпилась на улицѣ, нѣкоторые сидѣли на завалинкѣ, другіе -- на крылечкѣ. Меня почти никто не зналъ въ этомъ селеніи, кромѣ развѣ старосты: встрѣча вышла поэтому молчаливо-сдержанная Только относительно Ѳедулыча раздались два-три добродушно-насмѣшливыхъ замѣчанія: