Гвиннъ не зналъ, новое ли это у нея настроеніе, или просто поза, и хотя онъ не желалъ "разыграть изъ себя дурака", онъ отвѣтилъ тѣмъ не менѣе на ея вызовъ.
-- Иногда. Но не сегодня. Если бы вы навсегда остались такою, я влюбился бы въ васъ, именно потому что я самъ -- совсѣмъ не живописенъ, и мы зажили бы очень счастливо.
-- Какая тоска!
-- Неужели вы дѣйствительно счастливы?-- спросилъ Гвиннъ съ любопытствомъ.
-- Разумѣется. Такъ счастлива, что это начинаетъ меня тревожить. Мой пуританскій инстинктъ говоритъ мнѣ, что я не имѣю права на полное счастье. Но мы -- рабы отравы, влитой предками въ нашу кровь. Я живу при свѣтѣ разума, и все идетъ хорошо, покуда эта отрава не начинаетъ бродить во мнѣ, какъ выходецъ -- вокругъ своей могилы.
-- Я думаю, что въ васъ бродятъ вложенные самою природою инстинкты, сводящіеся къ тому, что вы должны осчастливить какого-нибудь смертнаго.
-- Это -- суевѣріе, которое я стараюсь пережить, покуда я молода. Ваша мать несчастна потому, что она пережила своихъ боговъ -- молодость и красоту, и скука пожираетъ ее. Мы должны освободиться отъ власти пола -- вотъ что изъ этого слѣдуетъ. Но если я буду продолжать, вы опять зададите мнѣ встряску...
-- Нѣтъ,-- сказалъ Гвиннъ, улыбаясь,-- мнѣ скорѣе захочется васъ поцѣловать. Ага!
Онъ съ радостью увидѣлъ, что глаза ея засверкали. Докуривъ трубку, онъ съ наслажденіемъ вытянулся и заложилъ руки за голову.
-- Я настолько усталъ, что буду совершенно счастливъ, если могу глядѣть на васъ и васъ слушать...