-- Нѣтъ, говоритъ,-- дѣвушка, это у насъ такъ не водится. Вотъ допроситъ ихъ тамъ ихъ благородіе, разберетъ ихъ бумаги, и коли милость будетъ, дастъ имъ проститься со своими, да и то при себѣ, а не одному, потому теперь они, значитъ, казенная вещь, мы за нихъ отвѣчаемъ... А казенная-то вещь, извѣстное дѣло, на огнѣ не горитъ и въ водѣ не тонетъ.

Вернулась я на крыльцо,-- ноги меня не несутъ. Сѣла и гляжу на баню,-- глазъ не свожу. Только и думаю, какъ-бы мнѣ его не пропустить, хоть еще разъ взглянуть. Долго ли я такъ сидѣла, не знаю: мнѣ то за цѣлый вѣкъ показалось. Вотъ отворилась дверь, вышелъ Никаноръ Ивановичъ, въ пальто и съ шапкой, за нимъ офицеръ, въ шинели и фуражкѣ. А послѣдній вышелъ Александръ Петровичъ, тоже одѣтый по дорожному. Подозвалъ офицеръ солдатъ, велѣлъ чемоданы изъ бани переносить на телѣгу, потомъ обратился къ Александру Петровичу и говоритъ: "Если желаете съ кѣмъ изъ своихъ проститься, скажите".

Услышалъ это изъ горницы отецъ Ларіонъ, вышелъ на крыльце, сталъ съ братомъ прощаться и все что-то приговариваетъ, что онъ тутъ ни въ чемъ не виноватъ, чтобъ Александръ Петровичъ, за его хлѣбъ-соль, не впуталъ его во что. Вдругъ дверь отворилась и выбѣжала мать-попадья, стремглавъ пронеслась она мимо меня съ крыльца, словно ничего и ниного не видитъ кромѣ брата, и бросилась къ нему. Долго стояли обяявшись братъ и сестра; а когда руки ея опустились, онъ вмѣстѣ съ отцомъ Ларіономъ тихонько, бережно понесъ ее на крыльцо. Она не плакала и не рыдала: обмерла она вся, и уже не чувствовала, что кругомъ ея творилось. Внесли ее въ комнату, положили на диванъ. Даже солдаты не шелохнулись за ними идти, словно ихъ совѣсть зазрила.

Вышелъ минуты черезъ двѣ Александръ Петровичъ и остановился возлѣ меня: "Ариша, говоритъ,-- видишь, что я правъ былъ. Вотъ она судьба-то моя куда повернула! Не кляни меня, Ариша! Я честно хотѣлъ честнаго дѣла. Береги себя, береги сестру. Прощай, моя ненаглядная...."

Онъ крѣпко обнялъ меня и прижалъ къ себѣ такъ, точно съ собой унести хотѣлъ. А я словно окаменѣла вся: ужь они и за вороты вышли, и въ телѣги сѣли съ жандармами,-- я только тогда будто опомнилась вдругъ.-- Саша, кричу, другъ мой, счастіе мое, прощай,-- да какъ брошусь бѣжать за ними. А ямщики уже хлестнули своихъ лошадей; понеслись тройки, и вмигъ не стало видно ничего, кромѣ пыли, что поднялась изъ-подъ колесъ.

III.

Съ недѣлю, должно быть, мать-попадья была очень плоха. Отецъ Ларіонъ два раза за докторомъ въ Ручьи посылалъ, спрашивалъ у него, что эта за болѣзнь у жены. Тотъ ничего не сказалъ, только все головой покачивалъ. Я тѣмъ временемъ жила -- точно это не я живу: вставала, ложилась, ѣла, все въ хозяйствѣ справляла, за матушкой ходила, за Сашей присматривала,-- словомъ, все дѣлала словно и живой человѣкъ, а внутри у меня словно все вымерло и ничего мнѣ не нужно, а дѣлаю я такъ, по привычкѣ; да и нельзя въ нашемъ быту сложа руки сидѣть. Пока матери-попадьѣ очень плохо было,-- она и не замѣчала, кто возлѣ нея: ничего не говорила, да и глазъ-то почти не открывала, очень слаба была; а какъ стала она въ себя приходить, вижу я, точно ей всякій разъ непріятно, какъ я подойду. Стала и я удаляться. Уберусь совсѣмъ въ домѣ, возьму свое шитье да Сашу, и уйду съ нимъ или на рѣчку, или на кладбище, а въ садъ никакъ взойти не могла рѣшиться. Разъ какъ-то затащилъ меня Саша въ баню,-- все просилъ посмотрѣть, не тамъ ли дядя. Я взошла съ нимъ, гляжу: и постель его, и столъ, и на столѣ вещицы кой-какія, да книжки,-- все по старому. Только цвѣты на окошкѣ засохли. Постояла я, поглядѣла,-- да какъ захохочу, да такъ дико захохотала, что даже Саша испугался, заплакалъ. А я схватила его за рученку и бросилась вонъ бѣжать.

Недѣли черезъ двѣ стала немножко поправляться Наталья Дмитревна. Стала вставать, по комнатѣ бывало пройдетъ, сядетъ, чаю выпьетъ съ отцемъ Ларіономъ. Вотъ какъ-то разъ собрался отецъ Ларіонъ верстъ за десять на требу и говоритъ мнѣ, выѣзжая: "Ты, Ариша, не оставляй ее одну. Сохрани Богъ, ей опять дурно сдѣлается"... Проводила я его и пошла въ горницу. Думаю: въ спальню къ ней на глаза соваться не буду, а сяду съ работой въ гостиной,-- оттуда все мнѣ будетъ слышно, что она дѣлаетъ. Вхожу я такъ тихонько, гляжу, а она сидитъ передъ швейной машиной; не шьетъ, а уставилась глазами на одно мѣсто, а слезы у нея такъ и капаютъ. Какъ увидала я ее, бросилась къ ней, уткнулась лицемъ ей въ колѣна, да такъ и зарыдала. А она провела рукой по моей головѣ и ласково такъ говоритъ: "Что дѣлать, Ариша, остались мы съ тобою опять вдвоемъ, да и то не надолго: скоро и меня не будетъ. Давай же, будемъ жить пока по прежнему, какъ двѣ сестры".

-- Матушка, говорю я рыдаючи,-- не говорите такъ. Онъ велѣлъ беречь васъ, вы выздоровѣете

-- Нѣтъ, говоритъ, Ариша; да мнѣ и не хочется,-- устала очень.