И съ той минуты стала она опять по прежнему со мною -- кротка и ласкова. Только ужь не было между нами разговоровъ душевныхъ. Бывало, дома отецъ Ларіонъ, сидимъ мы трое въ комнатѣ -- и ни слова. Онъ про себя книгу читаетъ, мы работаемъ. Одинъ Саша прыгаетъ, да щебечетъ, да пристаетъ ко всѣмъ съ разспросами. А уѣдетъ куда отецъ Ларіонъ, да увезетъ Сашу, такъ у насъ по цѣлымъ часамъ только и слышно, какъ часы тукаютъ, тукаютъ, да пробьютъ. Да Наталья Дмитріевна вздыхаетъ, вздыхаетъ, да такъ закашляется, что я того и гляжу, что она Богу душу отдастъ. На дворѣ-то ужь осень стояла: дожди да туманы пошли. Все-то кругомъ темно, невесело. А и солнышко на минуту выглянетъ -- свѣтитъ оно къ намъ въ комнату точно на могилу.

Въ Покрову вернулась старуха, мать попадьи, отъ сестры изъ Чернигова. Какъ увидала она дочь, такъ и всплеснула руками: "Что это, говоритъ, вы надъ ней сдѣлали"? А меня она этимъ словомъ точно въ сердце кольнула: точно я одна во всемъ томъ виновата. И стали мнѣ припоминаться всѣ мои слова и поступки,-- и вижу я, вправду, много, много моей вины было передъ матерью-попадьей. Забывала я за своимъ счастьемъ ея горе, не берегла ее тамъ, гдѣ поберечь можно было. А въ послѣдній-то вечеръ, Господи, что сказала ей тамъ на крыльцѣ! И положила я себѣ тутъ же, что все, все сдѣлаю, что съумѣю и смогу, чтобъ успокоить ее.

Съ тѣхъ поръ, какъ поселилась у насъ Анисья Яковлевна, мать попадьи, стало у насъ какъ будто немножко поживѣе. Она хотя и не очень умная была старушка, да зато такая добрая и балагурка. Попривыкла она къ тому, что дочь больна, и какъ-то ужъ она не очень печалилась этимъ. Все себя утѣшала, что это пройдетъ, что не надо только вотъ ей задумываться давать. Вотъ, бывало, она и болтаетъ безъ умолку: все расказываетъ про то, что видѣла и слышала, когда на богомолье ходила. А не то, со мной или Дарьей шутить примется,-- все въ домѣ-то какъ будто повеселѣе стало: живой человѣкъ завелся.

Выпалъ снѣжокъ. Стала и Анна Трофимовна къ намъ частенько жаловать. И замѣчаю, что они все что-то между собою шушукаются. Наконецъ, слышу -- это они меня просватать хотятъ за младшаго брата Анны Трофимовны, за Петра. Молчу я: пусть, думаю, языки почешутъ,-- вѣдь меня отъ этого не убудетъ, не прибудетъ.

Только вижу, стали они съ этимъ дѣломъ къ Натальѣ Дмитревнѣ приставать. Не знаю, что она имъ на первыхъ порахъ на это отвѣтила, но только разъ, въ субботу, ушли всѣ ко всенощной, осталась я одна съ матушкой,-- она въ тѣ поры уже никуда не выходила. Она и говоритъ мнѣ: "Ариша, ты знаешь, что матушка моя да Анна Трофимовна тебя просватать собираются?"

-- Слышала, говорю.

-- Ну что же ты, говоритъ,-- объ этомъ думаешь?

-- Да ничего, говорю,-- не думаю. Я совсѣмъ замужъ не сбираюсь.

А она мнѣ на это и говоритъ: "Какъ же это ты жить думаешь, Ариша? Вотъ я помру, куда ты дѣнешься? У отца Ларіона тебѣ оставаться не приходится: молодъ еще онъ,-- дурные люди какъ разъ про васъ недобрые слухи пустятъ.... не посмотрятъ на то, что онъ тебѣ всегда замѣсто отца роднаго былъ. Были бы еще твои прежніе господа здѣсь,-- къ нимъ бы пошла: они люди добрые, можетъ, и не оставили бы тебя. Такъ вѣдь ихъ нѣтъ. Вотъ вѣдь они который годъ въ чужихъ краяхъ живутъ, а управляющій ихъ, Богъ знаетъ, что творитъ, сунься-ка къ нему: онъ тебя, пожалуй, за мужика выдастъ, да еще за самаго ледащаго".

-- Матушка, говорю,-- все это такъ, да право мнѣ и думать о себѣ не хочется,-- что будетъ, то и будетъ. А идти за Петра -- это мнѣ все равно, что съ плотины броситься. Замолчала она. Перестали съ той поры что-то и мои свахи объ этомъ разговаривать.