Такъ прошли и святки и масляница. Мы все живемъ по старому; Наталья Дмитревна таетъ, какъ свѣчка. Анисья Яковлевна все ждетъ весны, чтобы дочь къ Сергію Преподобному свести; отецъ Ларіонъ все сумрачнѣе становится: видитъ, что не мять его женѣ зеленой травы; а я плетусь изо дня въ день, сама не знаю какъ. Назадъ погляжу -- горько, все горько, даже горько вспоминать пережитое счастье. Впереди только и вижу что могилу, въ которую положатъ матушку,-- а у меня и свѣту въ глазахъ только, что она одна, съ тѣхъ поръ какъ его увезли. А онъ?... Гдѣ онъ, что съ нимъ?.... Ничего не знаемъ. Писала Наталья Дмитревна въ Петербургъ въ родственницѣ, просила узнать,-- ничего не отвѣтили.
Наконецъ, въ самый чистый четвергъ получаетъ отецъ Ларіонъ письмо изъ Питера. Пишетъ ему одинъ изъ пріятелей Александра Петровича, что Александръ Петровичъ проситъ увѣдомить родныхъ, что судъ надъ ними оконченъ, и приговоренъ онъ къ ссылкѣ въ Сибирь. Не хотѣлъ было отецъ Ларіонъ тревожить этою вѣстью свою больную жену и сказалъ только мнѣ да Анисьѣ Яковлевнѣ; а та какъ всплакалась, пошла причитать,-- услыхала матушка, стала приставать: о чемъ? Пришлось и ей все сказать. Она безъ того плоха была, а съ этого дня ужь съ постели почти не поднималась. Въ концѣ Святой говоритъ она мнѣ: "Ариша, теперь ты ужь навѣрное знаешь, что тебѣ его нечего ждать. Рѣшайся, милая, выходи за Петра,-- я покойнѣе умру, какъ буду знать, что ты пристроена. Человѣкъ онъ смирный, добрый, нужды тебѣ съ нимъ терпѣть не придется; коли у него немножко ума не хватаетъ, зато у его брата, Андрея, его вдоволь, а они вмѣстѣ дѣло ведутъ. Говорятъ, они дворъ-то такъ отстроили, что любо-дорого глядѣть, и лавку при немъ открыли, и кабакъ сняіи. Будешь жить коли безъ большаго счастья, такъ и безъ большихъ заботъ. А вотъ я еще сама бы, своими руками, тебя къ вѣнцу снарядила".
Выслушала я все это -- точно не обо мнѣ рѣчь.-- Что-жь, говорю, матушка, коли вамъ такъ хочется -- маѣ все равно. И вправду мнѣ тогда было все равно: что за Петра идти, что умирать, только бы ей въ ту минуту не перечить: пусть ее, думаю, хоть чѣмъ нибудь еще на свѣтѣ потѣшится.
Ну, и въ самомъ дѣлѣ, она какъ будто встрепенулась, ожила на время; сама устраивала сговоръ, сама составляла записку отцу Ларіону, что покупать въ городѣ къ свадьбѣ; при себѣ велѣла намъ укладывать въ сундуки все приданое, какое наготовила мнѣ за пять лѣтъ: своими руками благословила и отпустила меня къ вѣнцу. Только просила Петра, чтобъ онъ привезъ меня къ ней хотя черезъ недѣльку и оставилъ за ней походить. Свадьбу сдѣлали тихую, чтобы больную не растревожить, да и у молодаго въ домѣ большой гульбы не устраивали: я просила, чтобы никого не звали, кромѣ самыхъ близкихъ.-- А то, говорю, отцу Ларіону не до пировъ теперь, а на мать мою названую глядючи, намъ и у себя въ дому большаго веселья затѣвать не приходится. Братъ-то Андрей согласился: чай, радъ былъ, что такимъ манеромъ можно меньше на свадьбу истратить, а Петру было все равно: онъ этихъ кутежей до смерти не любитъ, а въ тѣ поры былъ еще такой застѣнчивый, точно красная дѣвушка. Мы двѣ недѣли женихомъ и невѣстой были, а онъ во все время и десяти словъ со мной не сказалъ. И я этому рада была: по крайности, думаю, приставать много не станетъ. Послѣ свадьбы, эдакъ черезъ недѣлю, онъ отъ обѣдни зоветъ меня къ отцу Ларіону. Матушка обрадовалась мнѣ, а когда всѣ вышли, говоритъ: "Ариша, останься у насъ. Я теперь ужь скоро покончу". Осталась я, и тутъ, въ эти послѣдніе шесть дней ея жизни, все говорили мы про Александра Петровича, когда останемся вдвоемъ. И о прошломъ вспомнили, и о томъ разсуждали, гдѣ и какъ онъ теперь живетъ.
Я стану утѣшать ее, говорю, что его, можетъ, на поселенье только сослали, а что на поселеніи-то, говорятъ, очень хорошо люди живутъ. Можетъ, онъ тамъ и лечить и учить будетъ, и будутъ его люди любить, и хорошо ему тамъ. "Дай-то Богъ, скажетъ мать-попадья,-- а мнѣ все страшно: ну, какъ его на каторгу сошлютъ, мучить станутъ. Я ужь его раза два въ кандалахъ во снѣ видѣла".
И въ послѣднюю ночь ее все мучилъ этотъ страшный сонъ. И въ бреду она все просила, чтобы съ него сняли желѣзо, что оно ему всѣ ноги изранило, разъѣло. Къ утру она смолкла, а черезъ три дня мы похоронили ее, а я осталась жить....
Въ этомъ "а я осталась жить" Арины послышалось столько скорби, столько горечи и слезъ, что я просила ее не тянуть себя за душу тяжелыми воспоминаніями, а расказать только въ короткихъ словахъ о своей замужней жизни и о томъ преступленіи, которое привело ее въ острогъ. Меня теперь поражало только то обстоятельство, что преступленіе это было -- кража. По всему расказу Арины, скорѣе можно бы было ожидать убійства или покушенія на свою жизнь. Я высказала это своей собесѣдницѣ.
-- Нѣтъ, сказала она,-- въ убійцы я, должно быть, не гожусь. Не знаю отъ чего, но каждый разъ, когда мнѣ приходило въ голову убить себя, мнѣ было это противно и страшно. А мужа за что бы я стала убивать? Онъ вѣдь мнѣ ничего дурнаго не сдѣлалъ. Человѣкъ онъ смирный, тихій,-- курицы не обидитъ. И чѣмъ же онъ виноватъ, что женился на мнѣ? Скорѣе я себя въ томъ винить могу, что пошла за него, когда ужь у меня все сердце выболѣло, и знала я, что никого уже больше любить не буду, а шла только такъ, чтобы мать-попадью успокоить. И чего же я за это натерпѣлась -- не приведи Господи! Какъ вернулась я домой, схоронивши мать-попадью, встосковалась я такъ, что просто хоть живая въ гробъ ложись, и что дальше, то хуже, тошнѣе мнѣ становится. Прошелъ цѣлый годъ, родила я сына, а все мнѣ не легчаетъ. Пока еще ждала я его, мнѣ все казалось, что вотъ буду любить его, и свѣтъ Божій станетъ мнѣ милѣе съ нимъ. А родился онъ, глянула я на него, такъ у меня сердце оборвалось -- вылитый отецъ. И точно что стало между имъ да мною. Не то чтобъ я не любила его -- все же своя плоть и кровь,-- жалѣла я его, ухаживала за нимъ, а только тоски не снялъ онъ съ моего сердца,-- и все мнѣ казалось, точно онъ не совсѣмъ мой. Такъ промучилась я еще года полтора,-- и все противнѣе становилась мнѣ жизнь моя одинокая. Положимъ, мужъ и любилъ меня, уважали меня и деверь и невѣстка,-- ужь очень работой моей они были довольны,-- а мнѣ тошно съ ними жить: не съ кѣмъ слова сказать, не съ кѣмъ горя своего разгоревать. Я въ то время и говорить-то, почитай, совсѣмъ разучилась. А ужь весна придетъ, я совсѣмъ какъ шальная хожу. Все-то зацвѣтетъ, запоетъ, защебечетъ, для всего словно новая жизнь настаетъ,-- я одна живу по прежнему, мнѣ одной никуда выхода нѣтъ. Бывало, думаю: хоть бы на время я отсюда вырвалась, на свѣтъ Божій бы посмотрѣла. Случалось, ночуютъ у насъ на дворѣ извощики, выѣдутъ они утромъ рано, протянутся по дорогѣ ихъ телѣги, бодро ступаютъ лошади, весело идутъ за ними извощики, а я гляжу имъ вслѣдъ, да думаю: что кабы съ ними вмѣстѣ уйти южно было,-- то-то бы раздолье было!-- А то, бывало, лѣтнимъ дѣдамъ, идутъ богомольцы мимо, съ своими котомочками; остановятся у насъ подъ окномъ, кваску испить попросятъ. Угощаю я въ и распрашиваю, откуда и куда идутъ,-- и такъ мнѣ станетъ завидно: счастливые, думаю, идутъ они себѣ на свободѣ, проходятъ мѣстами хорошими, новыхъ людей видятъ; а придутъ въ святой градъ,-- пойдутъ, съ вѣрою помолятся угодникамъ Божіимъ. Можетъ, у нихъ на сердцѣ-то и поотляжетъ, какую бы ни принесли они кручину съ собой. Просилась и я раза два у своихъ въ Кіевъ сходить -- не пустили. "Кто же, говорятъ, пока съ твоихъ мальчонкой нянчиться будетъ? Да и что ты, старуха что и какая или болящая, чтобы по богомольямъ ходить?" Вздумала я было разъ какъ-то бѣжать,-- вотъ такъ бѣжать, куда глаза глядятъ, да тамъ высмотрѣть гдѣ нибудь хорошихъ людей, да наняться у нихъ въ работницы,-- да куда же пойдешь безъ паспорта? Такъ и рѣшила я, что нечего мнѣ дѣлать, какъ ждать, пока мой конецъ придетъ. И, можетъ, такъ бы я и вѣкъ свой свѣковала, кабы не случай такой подвернулся.
Сидѣла я разъ вечеромъ на лавочкѣ подъ окномъ, поджидала скотину изъ поля. И слышу я, какъ купецъ какой-то, что остановился у насъ лошадей кормить, разговариваетъ съ деверемъ Андреемъ. Пили они чай вмѣстѣ и сидѣли у открытаго окна. И расказываетъ тотъ купецъ о своемъ племянникѣ, какъ, схоронивши отца и получивши капиталъ въ руки, закутилъ парень,-- да такъ закутилъ, что всѣ свои денежки въ одинъ годъ спустилъ; да какъ не стало своихъ, сталъ въ чужіе карманы заглядывать. "Жаль, говоритъ купецъ,-- малаго, а теперь ужь не отвертѣться ему. На дняхъ такъ проворовался, что въ острогъ посадили. Укралъ онъ, видишь ты, изъ серебряной лавки три ризы, два бокала, да дюжины четыре ложекъ серебряныхъ,-- значитъ, всего, примѣрно, рублей на двѣсти серебромъ будетъ".
-- Нуичто-жь за такія дѣла ему будетъ? спрашиваетъ Андрей.