Съ этого самаго вечера стали мы чаще разговаривать съ Александромъ Петровичемъ. Утромъ ли рано онъ поднимется, а у насъ всѣ спятъ, кромѣ Саши и меня,-- я ему самоваръ отнесу. Сядетъ онъ съ Сашей на крылечко чай пить, а самъ мнѣ все расказываетъ, или меня распрашиваетъ про мою жизнь прошлую, о томъ, какъ я росла, что дѣлала, что знаю, что читала. Потомъ заложитъ себѣ телѣжку, уѣдетъ съ Сашей на постройку, а мнѣ скажетъ, какую мнѣ книжку у него на столѣ взять, коли почитать вздумается. Провожу я его, бывало, взойду къ нему въ комнату убирать, сяду на кровать съ книгою, да иной разъ такъ зачитаюсь, Что потомъ ужь ношусь по дому, да по двору, словно угорѣлая: боюсь, что со всей работой не поспѣю,-- отецъ Ларіонъ бранить будетъ.... Онъ у насъ безпорядковъ этихъ куда какъ не любилъ.
Придетъ обѣденная пора, я такъ и жду, какъ-бы меня за Сашей послали, или велѣли бы имъ туда обѣдъ отнести. Матушка, бывало, никогда мнѣ этого не поручитъ,-- все наровитъ Дарью туда отрядить. Ну, а батюшка, какъ бывало услышитъ эти ея распоряженія, такъ и скажетъ: "Зачѣмъ же Дарью старуху гонять? Вѣдь на ней отъ эдакой жары все сало растопится Пусть Ариша сбѣгаетъ: она и помоложе, и попрытчѣе будетъ".
Онъ еще говоритъ, а я уже и платокъ на голову накину, и тарелки въ салфетку завязываю,-- такъ и дрожу, какъ-бы не остановили. А ужь какъ выйду за ворота, такъ лечу улицей, что меня и не догонишь. И бывало, что ближе подхожу къ околицѣ, гдѣ онъ строился, все наровлю потише идти: все мнѣ не хочется, чтобъ онъ по лицу моему узналъ, какъ я къ нему торопилась.
Придетъ вечеръ, пріѣдетъ онъ домой, придутъ къ нему работники за расчетомъ: всякаго онъ разочтетъ какъ слѣдуетъ, никого-то онъ не прижимаетъ, копѣйки ни съ кого не вьшорачиваетъ, а еще если кому нужно, такъ впередъ дастъ.... Каждаго распроситъ про его житье-бытье, про его заработки, и станетъ имъ говорить, какъ-бы имъ лучше устроиться, чтобъ ихъ люди денежные въ кабалу не забирали, а сами бы они ихъ принудить могли платить имъ за работу что слѣдуетъ. И такъ онъ имъ, бывало, хорошо говоритъ, какъ имъ нужно честно и хорошо работать, промежъ собой въ согласіи жить и другъ друга не выдавать, что только этимъ могутъ они и въ силу взойти,-- что я, бывало, такъ и заслушаюсь. И мужички глядятъ на него -- удивляются: такой, гляди, молодой -- и все-то онъ знаетъ: и по книжному будто говоритъ, а все такъ понятно; и видно, что всѣ ихъ крестьянскія нужды разумѣетъ.
Разойдутся рабочіе, придетъ Александръ Петровичъ въ комнату, станетъ или съ отцемъ Ларіономъ разговаривать, о чемъ нибудь божественномъ спорить, или сестрѣ расказываетъ, какъ онъ одно лѣто при больномъ богатомъ баринѣ въ чужіе края ѣздилъ, о что онъ тамъ видѣлъ, и что тамъ лучше и что хуже, чѣмъ у насъ. А мы его слушаемъ и не замѣтимъ, какъ придетъ пора спать ложиться. Въ десятомъ часу поужинаемъ, простится онъ со всѣми и пойдетъ себѣ на крылечко или въ садъ, а я взбѣгу въ свою свѣтелку, погляжу, спитъ ли Саша, и сама выйду, крадучись, на дворъ. Постою, постою.... и хочется мнѣ къ нему подойти, да стыдно. Только разъ вышла я такъ-то на крылечко, оглядѣлась -- его нѣтъ, а въ банѣ у него свѣча горитъ. Ну, думаю, видно усталъ, спать пошелъ ложиться. Пробѣгусь-ка я но саду, да и домой. Вышла я въ садъ, да только поворотила къ колодцу, хотѣла на ночь умыться, гляжу, а онъ идетъ мнѣ на встрѣчу. Я такъ и оторопѣла: не знаю, не то мнѣ къ нему идти, не то прочь бѣжать пуститься. А онъ мнѣ говоритъ, такъ будто спокойно, тихо, не торопясь, только голосъ у него маленечжо дрожитъ: "Вотъ, говоритъ, Ариша, хорошо, что вы въ садъ вышли. А я только-что о васъ думалъ. И такъ мнѣ захотѣлось погулять съ вами, что я уже хотѣлъ пробраться къ вамъ подъ окно, да покликать васъ".
-- Что вы, говорю,-- какъ же это можно! Окошко мое высокое: тихо станете кликать, не услышу, а громко кликнете, матушка или батюшка проснутся. Вѣдь моя свѣтелка какъ разъ надъ ихъ спальней.
-- И тихо бы кликнулъ, говоритъ онъ,-- услыхали бы, Ариша. Да что намъ чиниться, зачѣмъ другъ отъ друга прятаться? Вѣдь вотъ я брожу, брожу, не могу въ комнату войти,-- точно мнѣ въ ней еще тошнѣе, еще одиночѣе. Да и тебѣ вотъ не спится, ты себѣ покоя не находишь, моя милая дѣвушка.... Отчего это, говори?... Или и тебѣ наскучило твое одиночество: запросило сердце любви, не даетъ покою....
Онъ меня такъ спрашивалъ и такъ крѣпко прижалъ къ себѣ, а я и не говорю ничего.... да вдругъ какъ обовью его шею своими руками, какъ зарыдаю!... Долго простояли мы такъ. И обнималъ и цѣловалъ онъ меня, говорилъ, что больше ужь и любить нельзя, какъ онъ меня любитъ. А я только слушала и дивилась: я ли это такая счастливая, что меня полюбилъ такой человѣкъ, и за что, и какъ? Давно ли была я на свѣтѣ сирота сиротой, а теперь, кажись, богаче меня и счастливѣе на свѣтѣ нѣтъ; и ничего, и никого мнѣ не нужно, кромѣ его одного. Разошлись мы часа черезъ два, и словно опьянѣлая какая пробралась я въ свою комнату, сѣла на окошко, да такъ вплоть до зари и просидѣла на немъ. И тихо, тихо все было на селѣ. Только слышала я, какъ звякнуло кольцо, когда Александръ Петровичъ сталъ входить къ себѣ въ баню, да часа черезъ два послѣ того тихо, тихо затворила свое окно мать-попадья. Видно и она не спала всю ту ночь, а думала.... жаль мнѣ ее стало.
Вотъ и стала я съ той поры частенько съ вечера въ садъ ходить, и все позже, да позже домой возвращаться. Господи, о чемъ только мы не перетолковали въ эти ночи! Всю свою жизнь будущую точно пережили, да и другихъ не забывали. И все-то у насъ выходило такъ складно, да хорошо. Станетъ мнѣ Александръ Петровичъ расказывать, какъ онъ осенью съѣздитъ въ Петербургъ и, всѣ свои дѣла уладивши, вернется, и скажемъ тогда сестрѣ, что хочетъ жениться на мнѣ, и какъ повѣнчаетъ насъ отецъ Ларіонъ, переѣдемъ мы вмѣстѣ въ новый домъ свой и сейчасъ же примемся вмѣстѣ съ нимъ за дѣла; какъ я буду сначала за больными, да за дѣтьми маленькими наблюдать, а онъ лечить, да учить будетъ, а вечеромъ будетъ еще со мной отдѣльно заниматься, и какъ намъ весело будетъ, когда мы, управившись со всѣми своими дѣлами, останемся вечеромъ съ нимъ вдвоемъ. "Все равно, скажетъ, вамъ какъ теперь будетъ, да только и еще лучше".
-- Саша, говорю я,-- зачѣмъ же намъ до осени ждать да томиться? Ты хоть бы сказалъ отцу Ларіону да матушкѣ, что мы все промежь себя порѣшили: пусть ужь всѣ знали бы, что я твоя невѣста.