Отрывокъ этотъ, отнесенный И. А. Шляпкинымъ къ 1830--1831 году, показываетъ, что въ это время Пушкинъ, если уже и не продолжалъ "Арапа", то какъ-то еще вспоминалъ о темѣ и планѣ его. Послѣ 1831 года (годъ женитьбы и рѣзкій поворотъ въ настроеніяхъ Пушкина) мы не находимъ никакихъ напоминаніи о романѣ. Вѣрны ли или нѣтъ наши догадки, случайно ли или не совсѣмъ случайно, но "Арапъ Петра Великаго" съ этого времени былъ сданъ окончательно въ архивъ и забытъ -- съ какимъ-то особеннымъ стараніемъ.
V.
"Эти семь главъ неоконченнаго романа, изъ которыхъ одна упредила всѣ историческіе романы гг. Загоскина и Лажечникова, неизмѣримо выше и лучше всякаго историческаго русскаго романа, порознь взятаго, и всѣхъ ихъ, вмѣстѣ взятыхъ". Такъ писалъ Бѣлинскій объ "Арапѣ Петра Великаго", и врядъ ли его приговоръ потерялъ свое значеніе и для нашего времени. Какой историческій романъ {"Войну и Миръ" нельзя, конечно, считать историческимъ романомъ въ тѣсномъ смыслѣ слова. Ред. } по самому методу и по исполненію поставимъ мы выше "Арапа Петра Великаго"?
Совершенно не прибѣгая къ громоздкой бутафоріи обыкновенныхъ историческихъ романовъ, Пушкинъ передаетъ эпоху съ поразительной точностью въ характеристикахъ своихъ героевъ, въ дѣйствіяхъ и переживаніяхъ ихъ.
"Арапомъ Петра Великаго" положено начало новому методу историческаго романа, методу, по которому художникъ долженъ не только знать всѣ подробности событій, обстановки и друг., но и какъ-то особенно чувствовать эпоху, людей имъ описываемыхъ, посредствомъ высшей интуиціи представлять ихъ такъ точно и ярко, будто они его современники, о которыхъ онъ отлично знаетъ и какъ они одѣваются, и какъ говорятъ, и что переживаютъ.
Это перевоплощеніе развязываетъ художнику руки, позволяетъ избѣжать того нарочитаго историзма, который запахомъ учебниковъ изгоняетъ изъ романа жизнь, но съ другой стороны обязываетъ не сдѣлать ни одного ложнаго жеста, не сказать ни одного фальшиваго противъ стиля эпохи слова.
Высокое преимущество этого метода блестяще доказано "Арапомъ Петра Великаго".
Безъ всякаго напряженія, только иногда вкрапливая мелкія бытовыя подробности, воскрешаетъ Пушкинъ жизнь эпохи сложнѣйшей по соединеніямъ элементовъ самыхъ разнообразныхъ, обращая вниманіе главнымъ образомъ на интимныя переживанія своихъ героевъ, съ которыми онъ обращается черезъ столѣтіе съ такой непринужденной простотой, съ такой увѣренностью, будто это его близкіе друзья, прекрасно изученные имъ въ теченіе многихъ лѣтъ.
И даже нѣкоторыя историческія обмолвки, какъ напримѣръ "старинная зала" въ домѣ Ржевскаго (какія же старинныя залы въ Петербургѣ 1723 года?) не могутъ ни на минуту ослабить геніальной вѣрности и полноты исторической картины, переданной въ этихъ тонкихъ миніатюрахъ семи коротенькихъ главъ неоконченнаго романа.
Весь XVIII вѣкъ Франціи въ этомъ одномъ портретѣ графини, милой, легкомысленной, нѣжной, беззаботной, мѣняющей любовниковъ, какъ перчатки истинной женщинѣ Франціи XVIII вѣка. Вся порочность, веселость, яркость этого очаровательнаго времени послѣднихъ лѣтъ великолѣпія Версаля передана Пушкинымъ въ нѣсколькихъ, необходимыхъ, казалось бы, только для хода романа, словахъ о графинѣ.