Познакомились. Кроме названных Плетневым членов столовки, были еще дне московские курсистки, тоже застрявшие в Швейцарии из-за войны. Они для дешевизны обедали в столовке и очень сдружились с нелегальными.
Скоро пришел Стремницын, и все уселись на моторный пароходик, чтобы дешево и быстро доехать до ближайшей остановки, где на горе с видом на снеговую панораму можно было напиться чая.
Раиса Александровна сидела на пароходике рядом с Мишей-поэтом. Он жаловался ей на свою тоску, на ужас быть оторванным от отчизны... Читал ей свои нудные, печалью проникнутые стихи.
У Раисы Александровны снова болело сердце, и она беспомощно оглядывалась, ища Андрея. Но он был занят разговором со Стремницыным, и, казалось, внимательно слушал собеседника, но глаза его, видела Раиса, -- смеялись. От этого и ей самой становилось легче.
А Стремницын завладел тем временем общим разговором. Он возмущался, что на его сто франков ему не выдали золота, а дали пятифранковые бумажки.
-- Их же нигде не принимают. Это возмутительно! -- волновался он.
-- Успокойтесь, будут принимать, -- раздался спокойный голос Плетнева, и Раиса Александровна встрепенулась. -- Вышло постановление, которое обязывает принимать бумажные деньги. Пятифранковые только что выпущены для этой цели.
И опять Раисе Александровне стало легче от его голоса. Она не слышит о чем говорят, обсуждая сообщенную Андреем новость, русские, она вдыхает свежий, какой-то вкусный воздух, смотрит с любопытством на странное здание на берегу, напоминающее ангар для аэропланов.
-- Это был театр. Его специально построили для какого-то национального швейцарского праздника, -- сообщает Миша.
Все же, несмотря на все старания отвлечь мысли, Раиса Александровна сошла с парохода расстроенная. До слез жаль было Мишу-поэта, и Кудряша, всех, всех, и казалось даже, самою себя. И она обрадовалась, когда к ней незаметно подошел Плетнев.