Эту оставшуюся неделю Стремницын был очень занят. Он бегал поочередно ко всем консульствам, посылал телеграммы русским консулам в Лондоне и Ньюкасле с запросами, есть ли пароход в Норвегию и безопасен ли путь. Обсуждал без конца, как и когда надо выехать. В этих хлопотах он совсем не замечал своей жены, довольный только ее сравнительно спокойным состоянием.
А жизнь Раисы Александровны сложилась в эти дни совсем по-своему и в полном соответствии с жизнью Андрея Плетнева.
Уже раз поддавшись искушению, он решил возможно радостнее провести это время, взять все, что можно успеть взять до неизбежной и близкой разлуки.
Утром они неизменно встречались у консула. Правда, были здесь и Ася с братом, и Змигульский, но их не замечала Раиса Александровна, чувствуя только присутствие Плетнева. В самое консульство они вовсе не входили, совершенно разочаровавшись в обещанном пароходе и мало интересуясь им. Сидели на лестнице и разговаривали. Впрочем, Раиса Александровна даже и говорила-то мало, просто тихо наслаждалась его близостью.
Затем он провожал ее до дому, целовал руку, смотрел в глаза. Днем она придумывала возможный предлог и уходила от мужа. Часы в комнате там далеко на окраине, с окнами в сад, с чижиком в клетке, с широкой кроватью под пологом -- были исполнены для нее высшего и неизъяснимого блаженства.
Вечером гуляли по набережной вдоль озера. Проходили мимо ярко освещенных кофеен, мимо курзала, феерично расцвеченного электрическими лампочками; Стремницын с Змигульским разговаривая, постепенно уходили вперед, а они шли тихо, часто молча или говоря о чем-то отвлеченном и далеком. И совсем не могла бы вообразить себе Раиса Александровна, что не везде жизнь идет так спокойно и безмятежно, что война продолжает свое жестокое дело.
Иногда они заходили в кафе, аплодировали плохенькому оркестру, особенно когда он играл близкие сердцу мотивы из "Садко". А когда на эстраду выходила худенькая девушка (обычно она пела в неаполитанском хоре) и, немилосердно коверкая слова, затягивала "очи черные, очи страстные", -- восторгам русских не было пределов.
Ходили они еще в кинематограф, который показывали за кружку пива в саду при бастионе. Сперва на полотне происходили раздирающие драмы, их сменяли комедии, и наконец появлялись русские войска, государь, войска союзных держав.
Публика неистово кричала "ура", аплодировала, стучала кружками. Зато немцам шикали невероятно. Кто-то в стороне за оградой (там помещалась публика абсолютно даровая, даже без пива, все больше мальчишки подростки) кто-то за оградой не то не разобрав, не то из озорства захлопал в ладоши немецкому летчику. Возмущение было общее, и дерзкого сразу призвали к порядку.
Неделя подходила к концу. Стремницын отправился менять деньги. Тот же приказчик встретил его и провел во второй этаж. Там в комнате, обставленной в виде конторы, господин с длинной седоватой бородой в старомодном сюртуке выдал ему французские бумажки, долго рассматривая на свет данные Стремницыным немецкие.