Перед Раисой Александровной стоял железнодорожный служащий в синей блузе и форменной фуражке. В его глазах Раиса Александровна прочла участие и умоляюще заговорила:
-- Я не имею места... Остаться невозможно. Я должна ехать, должна разыскать...
-- В Париже у вас близкие, понимаю. Успокойтесь, сударыня, я устрою вам место. Ждите здесь.
Он пошел, насвистывая, а она, подобрав свой багаж, покорно осталась ждать.
Прошло не менее получаса, Раиса Александровна уже начинала терять надежду, как вдруг на запасных рельсах показался паровоз с двумя вагонами. На ступеньках стоял знакомый ей служащий и делал знак рукой.
Раиса Александровна бросилась к вагону, и еще на ходу первая вскочила в этот добавочный вагон. Она дала пятифранковую бумажку неожиданному своему спасителю, и как-то даже не верила, что она сидит уже в купе у окна и теперь уж наверное попадет в Париж.
Вагон быстро наполнялся. Раиса Александровна сидела в углу, откинув голову на боковую подушечку и закрыв глаза. В эту минуту она чуть ли не в первый раз подумала о том, как она разыщет Плетнева и что может изменить ее приезд. Ведь он у ехал, уехал не простившись, не сказав ни слова надежды, уехал навсегда. Но эти мысли успели только мелькнуть в голове, как Раисе Александровне пришлось открыть глаза. Полная дама энергично запихивала бесконечные чемоданы и ридикюли, девочку посадила почти на колени Раисе Александровне, а худенького маленького господина напротив. Господин только покорно повторял "Воn, bon", а девочка пугливо жалась к Раисе Александровне.
Купе было заполнено даже сверх комплекта. Наконец кондуктор захлопнул дверцы и поезд тронулся. В последний раз блеснуло между домами озеро и далеко на горизонте снежная вершина горы. Соседи говорили громко и весело. Невольно прислушалась к их словам Раиса Александровна. Конечно, говорили о войне. Молодой человек из другого угла купе нараспев декламировал из вечерней газеты звучные торжественные слова воззвания французского генерала к освобождаемым эльзасцам. Потом читали телеграммы об удачных сражениях.
Вдруг маленький старичок напротив, воскликнул:
-- О, эти тюркосы -- молодцы! Я-то их знаю, ведь сам... -- от его кротости, с которой он повторял свое "bon", не осталось и следа, а жена его с торжеством поспешила добавить: