Эти подарки радовали ее, казалось, больше всего на свете. Такая сдержанная обычно, тут она сама целовала мужа, и была весь день говорлива и весела.
Незадолго до объявления войны коммерческие дела Стремницына неотложно вызывали его в Россию. Он сказал об этом жене. Раиса Александровна встрепенулась от знакомых звуков: Россия, Петроград; даже генеральшу тетушку захотелось ей повидать, походить по знакомым улицам, и она деятельно -- Стремницын удивлялся ее внезапной энергии, -- стала готовиться к отъезду. Но -- война была объявлена, проезд закрыт, и они застряли в Швейцарии.
-- Я иду менять деньги. Пойдешь со мной? -- спросил утром Стремницын.
-- Хорошо. Мне хочется пройтись, -- ответила ему Раиса Александровна.
Но пройтись, как ей хотелось, пришлось немного. Вдали заманчиво красовалась нарядная набережная вдоль берега такого синего озера, а Лионский кредит, куда повел ее муж, оказался в двух шагах в пыльной узкой улице.
У дверей толпился народ. Полисмены впускали по одиночке желающих. Стремницын недовольно сдвинув брови, втихомолку ругал порядки, Швейцарию, внезапную панику. Газетчики продавали листки с последними телеграммами.
Стремницыны стояли долго на самом солнцепеке, и Раиса Александровна начинала уже изнывать от жары и скучного бездействия, когда к ним подошли Андрей Плетнев с Змигульским.
-- Нет, это невозможно, поймите невозможно! -- заговорил поляк после первых приветствий, видимо, продолжая разговор.
-- Что невозможно? -- рассеянно спросил Стремницын.
-- Да вот мне сейчас один студент сказал, будто знает из верных источников, что Варшаву решено отдать без боя. Это же невозможно! Такой город...