Третий раз приходилось Кольке делать эту дорогу. Как по-разному видел он все эти же места, в первый раз, в ту страшную ночь плена, какое тупое отчаяние заполняло все, второй раз, когда крались с дядей Васом, тревожной надеждой билось сердце, а сейчас выпрямился гордо, помнил, что двести человек должен провести по знакомой дороге.
А что если собьется, спутается. Нет…
Напряженно вглядывался в суровую темноту, все замечал, все вспоминал.
Совсем близко объехали деревню, где в плен тогда с Мотькой чуть не попались. Залаяли в деревне собаки, окликнул что-то по-польски, видно, часовой, но свернули на полевую дорожку, по которой бежали с Мотькой, пришпорили коней, только пыль заклубилась.
Так всю ночь скакали, и на самом рассвете закраснели дома местечка.
Колька вытянулся на седле, старался разглядеть все — вон гора, около которой лагерь, вон дом высокий на площади, где палатка Исаака и Дины, взмахнул рукой, так бы и помчался и полетел туда скорей, скорей.
Ехавший рядом с ним начальник отряда дернул за рукав:
— Не торопись, очень, мы сначала разведку пошлем разузнать хорошенько. А ты от меня никуда. Ведь тебя беречь велено.
Спешились, зашли в кусты, ждали вестей дождаться невозможно, шутили, разговаривали красноармейцы, а Колька глаза оторвать не может.