— Куда, куда, — закричали ему вслед, а он уже мчался по пыльной дороге к красным домам и вот уж в узких переулочках, вот и на площади перед палаткой.
Все было так знакомо и привычно; одно удивительно— и в переулочке и на площади все будто вымерло, притаилось, нигде ни души, только вдалеке веселый треск перестрелки.
Колька кубарем скатился с коня, привязал его у столба и вошел в темную прохладную палатку, ослеп мгновенно после яркого солнца, чего-то испугался в этой такой привычной знакомой палатке, закричал пронзительно, отчаянно:
— Диночка, Исаак, Мотька, Диночка, это я!
Но только глухо отозвался его голос, никто не отвечал ему.
Путаясь среди скамеек и досок подмосток, пробрался Колька в заднюю каморку — там тоже никого не было, сундук Исаака был открыт, разноцветные тряпки брошены на пол. все в беспорядке, и никого нет.
Тревога смертельная наполнила сердце Кольки, не мог себе представить, что случилось, но чувствовал, что нечто страшное, непоправимое.
Бросился к выходу, будто за ним гонится кто-то. На площади едва отдышался, вспомнил, что слепой старик, скрипач, живет недалеко, за углом в желтом доме.
Вскочил на коня, птицей перелетел площадь, застучал рукой в крепко запертой ставень окна.
Долго не открывали, голоса не подавали, но Колька стучал с яростью, с ожесточением, наконец, выглянула испуганная бледная женщина, на Кольку взглянула с ужасом— видно и узнала и боялась узнать.