— Балуешь много. Мать только в расстройство вводишь. Не маленький уж.
Колька сопит, еле сдерживается, чтобы не зареветь.
— Не буду больше никогда, — шепчет Колька.
Мать подходит, сзади обхватывает голову, слышит Колька ее горячее дыханье, видно плачет.
— Ну, брось, Лизавета, антимонию разводить. Пусть лучше почитает парнишка, а мы послушаем, — говорит отец.
Колька влезает на подоконник и начинает читать.
Сначала запинается, буквы путаются, а в голове вертится — почему отец такой не сердитый сегодня. К добру ли это, и почему мать заплаканная, если отец не рассержен. Чтобы все это значило?
Потом, чем дальше читает, тем больше увлекается и уж все забывает. Читает про индейцев, про сражения, про верных друзей и коварных предателей. Кажется Кольке, что сам это он храбрый и великодушный вождь ирокезов, что это он подползает в глухой чаще к становищу злых врагов, зорким взглядом окидывает пылающие костры, пляшущих беспечно врагов, это он издает пронзительный крик совы и за ним кидаются верные воины, рубятся, колят пиками, натягивают луки. Это он — смелый победитель.
Остановился на минутку Колька, мать шьет у стола отцовскую рубашку, вздыхает, а отец держит в одной руке сапог, а другой ус крутит и смотрит на Кольку так ласково, ласково, никогда еще так не смотрел.
Поужинали, будто под великий праздник, тихо и торжественно, хотя ничего, кроме пустых щей, на столе не было. И мать, и отец оба задумчивы и ласковы.