Другой автомобиль подъехал тоже с ребятами, только наш-то побольше. Поздоровались с чужими ребятами, помахали им шапками, покричали «ура» и разъехались.
А потом въехали в узкий извилистый переулочек. Казалось, и не проехать такой махине. Зафыркал, завертелся автомобиль и так ловко обходил все углы. Вот, вот в стену воткнется, даже страшно, а он на всем ходу избочится и дальше; только в одном месте извозчика чуть не сшиб: дама на извозчике сильно ругалась, зонтиком грозилась, а ребятам только смех, даже Анна Григорьевна рассмеялась.
Колька нагнулся к Кате, спросил заботливо:
— Не зазябла?
— Нисколечко. Ах, как весело! — кричала Катя в самое Колькино ухо, улыбалась не только губами и глазами, а и ленточками и волосами, развевающимися от ветра, и голубеньким платьем, всем улыбалась так радостно и благодарно.
Вырвались на Тверскую: тут не раскатишься: идут и по мостовой и по тротуарам, едут конные, автомобили пыхтят медленно.
— В ряд, товарищи, в ряд, крикнул кто-то с красной перевязью на рукаве, когда удалой шофер попробовал и тут разогнаться.
Ничего не поделаешь, втиснулись в ряды и двинулись шагом. Куда ни поглядишь, и вверх и вниз по улице флаги длинными красными языками облизываются будто дразнят, везде поют с одной стороны:
— Вставай, проклятьем заклейменный, — в другой — Смело, товарищи, в ногу, — шипят автомобили, гремят трубы, и ничего, что разное— выходит дружно и главное весело.
— Аэроплан — крикнул Костя Трунин.