Выйдя на другой день только вечеромъ, я засталъ все наше общество въ сборѣ.
-- Вы собираетесь сегодня въ оперу? -- спросила меня госпожа Ц.
-- Нѣтъ, я не желаю пропускать одного очень пикантнаго свиданья, всѣ подробности котораго, надѣюсь, завтра позабавятъ васъ, -- отвѣчалъ я, безъ труда попадая на этотъ разъ въ тонъ нашей глупой забавы.
Рано ушелъ я къ себѣ, выдерживая роль нетерпѣливаго и разстроеннаго любовника. Долго пролежалъ въ сумеркахъ на своей кровати съ открытыми глазами, прислушиваясь, какъ постепенно замирали шаги и голоса въ сосѣднихъ помѣщеніяхъ.
Прошло не мало времени ужъ въ полной темнотѣ, и было, вѣроятно, не меньше 11 часовъ ночи, когда, наконецъ, я услышалъ легкіе незнакомые шаги по коридору.
Тихо открылся замокъ, и на порогѣ, въ тускломъ пятнѣ мигающаго фонаря я увидѣлъ тоненькаго мальчика въ зеленомъ плащѣ.
Молча подалъ онъ мнѣ такой же (такіе плащи носили наши тюремщики) и, давъ знакъ молчанія, повелъ за собой.
Только когда мы прошли темнымъ дворомъ и, открывъ маленькую калитку, вышли, наконецъ, на улицу, я вдругъ догадался, что молчаливый, стройный мальчикъ не кто другой, какъ сама Фелисьенъ.
Эта простая мысль почему-то не приходила мнѣ въ голову первыя минуты, можетъ быть потому, что я думалъ о свободѣ гораздо больше, чѣмъ объ освободительницѣ.
Долго шли мы по спящему городу, заворачивая въ улицы и переулки, неузнаваемые мной. Я молчалъ. Мой спутникъ тоже не сказалъ еще ни слова, закрывая лицо плащомъ такъ, что только одинъ разъ удалось мнѣ разглядѣть тонкія изогнутыя брови и блестящіе надъ ними глаза.