Въ полутемномъ залѣ съ завѣшенными картинами, съ мебелью въ чехлахъ, горѣла лампадка передъ образомъ; священникъ прокашливаясь надѣвалъ ризу, дьячокъ раздувалъ кадило; багряный закатъ билъ въ окна.
Пока въ сумеркахъ нараспѣвъ читалъ батюшка молитвы и дьячокъ басомъ подпѣвалъ, размахивая кадиломъ, отъ котораго синимъ сладкимъ туманомъ наполнялась комната, казалось Алешѣ, что что-то страшное совершается; вспомнилъ онъ утромъ видѣнный бѣлый гробикъ, который этотъ же священникъ провожалъ, вспомнилъ вчерашнее утро, пылающую Олю, только Катю не вспоминалъ и, увидѣвъ совсѣмъ близко ея блѣдное лицо, тонкую шею съ голубыми жилками въ бѣломъ кружевномъ воротничкѣ, онъ удивился чему-то.
Катя вздрогнула и подняла глаза на Алешу.
"Господи, дай, чтобы этого не было",-- какъ въ дѣтствѣ прошепталъ Алеша и перекрестился, новъ ту же секунду вспомнилъ онъ и другое: и блестящее синее озеро, и далекій благовѣстъ, и смѣющагося Анатолія, и бѣлѣвшія въ кустахъ тѣла, и какъ яркая молнія мелькнули улыбающіяся губы, рыжія растрепанныя волосы.
"Господи", такъ громко прошепталъ Алеша, что всѣ оглянулись на него, а Аглая Михайловна сердито заговорила на уху Андронову.
Молебенъ кончился. Владиміръ Константиновичъ взялъ Алешу подъ руку.
"Пройдемте ко мнѣ на минутку",-- сказалъ онъ.
Алеша не узналъ милой привычной комнаты дяди Володи. Со стола и полокъ все было убрано, ящики комода раскрыты, мебель сдвинута; въ мрачныхъ сумеркахъ все это имѣло видъ чужой и враждебный. За озеромъ погасала холодная заря.
Башиловъ закурилъ папиросу и прошелся по комнатѣ.
"Вотъ разорено наше убѣжище",-- сказалъ онъ. "Я вамъ нѣсколько книгъ оставляю, Алеша. Вы хотѣли заниматься французскимъ, а мнѣ не нужны пока; на Рождествѣ съ нашими пришлете".