"Я не знаю, чѣмъ я могъ прогнѣвать Аглаю Михайловну",-- вдругъ будто что-то вспомнивъ, что-то понявъ, смущенно пробормоталъ Алеша, густо покраснѣвъ, что въ сумеркахъ, впрочемъ, не было замѣтно.
"Какой вы еще мальчикъ, Алеша",-- серьезно сказалъ Владиміръ Константиновичъ и быстро перемѣнилъ разговоръ. "Хотите, почитаемте до ужина".
Онъ взялъ съ полки маленькій, хорошо знакомый Алешѣ, томикъ Пушкина и, сѣвъ въ кресло, разсѣянно перелистывалъ его.
Мычали коровы на заднемъ дворѣ, кухарка ругала кучера, и звонко разносились ея слова по водѣ. "А ты не лай, а ты не лай" -- кричала она, не давая вымолвить слова своему собесѣднику.
"Вы въ Петербургъ ѣдете, Владиміръ Константиновичъ?"
"Ахъ, Алешенька, ничего я не знаю, ничего я не знаю!" -- задумчиво отвѣтилъ тотъ и, закинувъ руки за-голову, замолчалъ съ раскрытымъ Пушкинымъ на колѣняхъ въ темныхъ уже сумеркахъ у открытаго окна, а снизу, изъ гостиной, доносился высокій, дѣтски-сладкій Сонинъ голосъ:
"Мнѣ минуло шестнадцать лѣтъ,
Но сердце было въ волѣ.
Я думала, весь бѣлый свѣтъ --
Нашъ боръ, потокъ и поле.