За обѣдомъ я обдумала всѣ мелочи въ этомъ трудномъ и странномъ дѣлѣ, влекущемъ и почему-то волнующемъ меня. Времени оставалось очень немного. Я велѣла раскрыть свои сундуки и перерывала ихъ нѣсколько разъ съ верху до самаго низа, прежде чѣмъ остановить на чемъ-нибудь выборъ. Изъ драгоцѣнностей я взяла только длинную нитку жемчуговъ, спускающихся съ ожерелья почти до колѣнъ въ видѣ четокъ, на темномъ платьѣ съ вышитыми золотомъ рукавами и воротомъ; куаферъ устроилъ мнѣ легкую прическу, держащуюся всего одной золоченой гребенкой и производившую впечатлѣніе небрежности и нестаранія, хотя на нее потребовалось около часа работы искусныхъ и быстрыхъ рукъ; на блѣдномъ лицѣ я подкрасила слегка только кончики ушей и губы; нѣсколькими точками у глазъ я придала имъ томности, удлинивъ ихъ разрѣзъ.
Посланный отъ Леони засталъ меня еще не совсѣмъ готовой, и пришлось торопиться.
Мы проѣхали по темнѣющимъ улицамъ.
На условленный стукъ отперъ старый слуга намъ двери палаццо Гиничелли. Долго пришлось проходить по неосвѣщеннымъ заламъ, гулко разносившимъ наши шаги. Безъ предупрежденія открылъ, наконецъ, старикъ меленькую черную дверь и, пропустивъ меня, снова заперъ. Графъ Маркъ Гиничелли всталъ съ своего глубокаго кресла у болыыого стола. Комната освѣщалась колеблющимся свѣтомъ свѣчей подъ абажуромъ; но я и съ опущенными глазами разглядѣла въ нѣсколько секундъ высокаго юношу, стройнаго, хотя и неумѣющаго держаться, съ блѣднымъ лицомъ. Темно-зеленый камзолъ ниже колѣнъ придавалъ ему монашескій видъ. Въ притворномъ смущеніи я не покидала порога и, сдѣлавъ видимое усиліе надъ собой, графъ первый обратился ко мнѣ.
-- Мадонна... мнѣ говорилй... вы желали... вы просили меня видѣть...
Голосъ его дрожалъ отъ волненія. Я пришла къ нему на помощь. "О, синьоръ графъ, -- начала я, -- прежде всего прошу прощенія за свою дерзость!" -- и длинная, заранѣе придуманная исторія дала ему время оправиться отъ перваго смущенія.
Онъ выслушалъ меня не безъ вниманія. Трогательная выдумка о несчастномъ должникѣ, очевидно, подѣйствовала на него. Искусно переведя разговоръ, я, мало-по-малу заставила графа отвѣчать на мои вопросы. Его смущеніе уменьшилось, хотя видимая непривычка къ женщинамъ и какая-то странная боязнь дѣлали его рѣчь тяжелой и ненаходчивой даже въ самой обыкновенной болтовнѣ. Я зато говорила безъ умолку о дорожныхъ приключеніяхъ, о новыхъ сонетахъ моднаго поэта и тому подобныхъ невинныхъ пустякахъ, которые могли бы усыпить самую подозрительную недовѣрчивость.
-- Синьоръ,--заговорила я совершенно неожиданно, когда мнѣ показалось, что графъ уже достаточно подготовленъ къ моему признанію, -- синьоръ, я не скрою, что не только дѣло бѣднаго Луиджи привело меня къ вамъ. Повѣрьте, вы имѣете гораздо больше, чѣмъ вамъ это кажется, самыхъ искреннихъ друзей, которые горячо волнуются вашимъ страннымъ образомъ жизни; такимъ неестественнымъ въ ваши года отчужденіемъ отъ людей, отъ веселья, отъ всѣхъ радостей, такъ широко открывшихся бы передъ вами, если бы вы только пожелали. Не праздное любопытство, а только любовь привела сегодня меня сюда.
Я видѣла, какъ безпомощно сжался онъ въ своемъ креслѣ при моихъ словахъ; какъ поблѣднѣли губы, а лицо покрылось красными пятнами, но я продолжала, не останавливаясь:
-- Я знаю одну дѣвушку. Многіе добивались ея любви, и поэтому можно судить, что въ ней нѣтъ ничего, внушающаго отвращеніе; всего только одинъ разъ видѣла она васъ, о, синьоръ, и съ тѣхъ поръ одна любовь, одна страсть сжигаетъ ея сердце. Долго скрывала она свои муки, повинуясь голосу женской скромности, но не стало больше силъ, и вотъ умолила она меня прійти къ вамъ вѣстницей любви. Почему же я вижу только ужасъ и отвращеніе на вашемъ лицѣ? Неужели не растаиваетъ холодность отъ страстныхъ словъ?