Он рассказал мне историю, которая показались бы одним из фантастических изысканных вымыслов Анри де-Ренье, если бы все кругом не говорило, что наша странная поездка, опустевший Париж, плачущий ребенок, спаленная героическая Бельгия, ветер из окна, -- все это не вымысел, не страшный сон, а уже до некоторой степени привычная действительность.
2.
-- Я родился, вырос и всю жизнь провел в Париже. Да разве можно еще где-нибудь жить? Когда я приезжаю в другое место, мне кажется, что я дремлю и не могу проснуться. Жить по-настоящему можно только в Париже. Впрочем, говорят, ваша столица, сударь, тоже прекрасный город. Но жить в Париже нелегко, и хотя мне всего двадцать четыре года, но должен признаться, последний год я чувствовал себя несколько усталым. Какая-то вялость охватывала меня, и многое, что казалось прежде прекрасным, стало скучным.
Впрочем, я жил, как все, ничем особенным не выделяясь. Признаться, ничего особенного и необычайного я и не ждал, и не искал. Только мне становилось несколько скучно.
После Нового года я познакомился с графиней Д. Об этой женщине я много слышал и раньше. Она считалась красавицей (и, действительно, была изумительно обаятельна), она была своей в самом хорошем обществе, принимала горячее участие в политических делах и носила траур, как говорили, по своем любовнике г-не Пекар, умершем прошлой весной.
С первой же минуты знакомства графиня очаровала меня. Она была очень молода, прекрасна, в разговоре зло-остроумна, несколько загадочна и казалась совершенно неприступной, хотя молва и не называла ее такой.
Чуть ли не в первый раз узнал я настоящую любовную тревогу, ревнивое волнение и мучительнее беспокойство. Я ухаживал за графиней упорно по всем правилам искусства. Я сопровождал ее в ложу парламента, на публичные заседания академии, на рауты в посольствах, ждал в автомобиле у подъездов редакций и министерств, чуть-чуть не попал свидетелем в этот громкий процесс, о котором вы, конечно, слыхали. Графиня была со мной мила, даже нежна, но очень осторожна и строга, как с маленьким мальчиком. К тому же, она была ужасно занята, и мы почти не виделись без свидетелей.
Приятели уже посмеивались надо мной, а другие предостерегали, неясно намекая на странную репутацию графини.
Я уже почти терял всякую надежду добиться любви графини, и порой, казалась, она была ко мне не только равнодушна, но даже враждебна. Как все в этой женщине, и ее страстное доказательство любви было для меня странным и неожиданными. Две или три недели я был счастлив нашей близостью, но чем ближе я узнавал графиню, тем меньше я узнавал в ней ту, которую полюбил. В ней не осталось и следа той изысканной веселости, которая заставляла кружиться голову, она была мрачна, раздражительна, переменчива в своих настроениях. Ей всегда нужны были деньги, которые она тратила с каким-то бешенством. То она ненавидела меня, осыпала проклятиями, гнала прочь, то ее страстная нежность не знала границ. Но главное, что меня мучило, это то, что я ничего не знал о моей любовнице. Во всем она любила непонятную таинственность. Я не знал никогда, простая ли мистификация или грубое издевательство все эти неожиданные отъезды, внезапные возвращения, пригласительные телеграммы и краткие записки с отказом от свидания. Все это волновало меня и держало в постоянной нервной тревоге.