Когда в этой страшной погоде они миновали экипаж, стоявший по-прежнему на углу, и вошли в парк, дама постепенно замедлила шаг. Тунин почти догнал ее.
Луна опять забилась за тучи.
Так медленно шли они по аллее почти рядом. И молча. Только листья зловеще шелестели под ногами. Дама не взглядывала на Алешу, а он будто ничего больше не помнил, не знал. Почему-то ему казалось, что она позвала его, и он должен, должен следовать за ней так, на полшага сзади.
Наконец, будто в изнеможении, опустилась дама на скамейку возле мутно белевшей в темноте статуи. Она откинула вуаль. Бледное лицо ее показалось Алеше таким же мертвенно белым и неподвижным, как лицо нагнувшейся над скамейкой со своего пьедестала Дианы-охотницы.
Тихим, будто каким-то не своим голосом заговорила дама, не поднимая глаз на стоявшего перед ней Алешу.
-- Вы пришли чтобы наказать меня... Но, клянусь, я не виновна, и уже так ужасно наказана. Никогда князю Любецкому не отдавала я предпочтения, и сегодня так звала вас, так тосковала. Ах, зачем вы были так нерешительны, так робки. Неужели не видели, что только вас, только вас я люблю?
Она умолкла, и медленные слезы катились из-под опущенных ресниц. Она приподнялась со скамейки, сделала шаг, и лицо ее оказалось совсем близко от лица Алеши. Все не поднимая глаз, она коснулась губами его губ. Ее губы были холодны, как у мраморной Дианы, но такая нежная истома наполнила Алешу, такое сладкое волнение от этих непонятных слов, говорящих о странной власти его над этой призрачно прекрасною незнакомкой. И он сам уже целовал эти холодные дрожащие губы.
Вдруг она сделала порывистое движение, почти оттолкнув его. Он впервые увидел ее глаза, они блеснули на секунду, и она, быстро опустила вуаль на лицо. Минуту она постояла, потом сказала совсем иным раздраженным голосом:
-- Удивляюсь, как вы решились воспользоваться моим волнением. Все это -- пустой и бессмысленный бред, случайное сходство и расстроенное воображение. Прошу не провожать меня, а то я кликну своего кучера.
Она быстро пошла по аллее к экипажу.