Прошло еще человѣкъ шесть въ темныхъ плашахъ и, наконецъ, двое послѣднихъ безъ слугъ, послѣ которыхъ привратникъ погасилъ фонарь у входа.
Они шли медленно и молча, только на углу, прощаясь, одинъ изъ нихъ сказалъ:
-- Итакъ, ты думаешь, никакой надежды?
-- Я не понимаю тебя,-- отвѣчалъ другой громко и сердито, -- чего тебѣ нужно. Ты пользовался ея любовью дольше, чѣмъ кто-либо. Она отпустила тебя почти не ощипаннымъ; чего ты хочешь отъ нея! Это смѣшно!
-- Какъ забыть ея поцѣлуи, дорогой Эдмонтъ, какъ забыть ея искусныя ласки, которыми нельзя насытиться.
-- Продажная тварь, -- проворчалъ его другъ сквозь зубы.
Невольно я сжалъ рукоять своей шпаги, оставаясь неподвижнымъ въ тѣни противоположнаго дома за перилами высокагокрыльца.
Такъ, не двигаясь, просидѣлъ я, вѣроятно, довольно долго, судя по тому, что всѣ члены мои оцѣпенѣли отъ неподвижности.
Уже звѣзды поблѣднѣли, и предразсвѣтный сумракъ, въ которомъ всѣ очертанія домовъ дѣлались странными и незнакомыми, смѣнилъ темноту, а пѣтухи перекликались тревожно и зловѣще, когда въ послѣдній разъ отворились гостепріимныя двери.
Сумерки позволили мнѣ разсмотрѣть его довольно хорошо, хотя и оставаясь самому незамѣченнымъ. На немъ былъ голубой плащъ и круглая шляпа; звонъ шпоръ говорилъ о его званіи. Навѣрно онъ также былъ красивъ, имѣя прекрасный ростъ и стройную фигуру. Онъ шелъ утомленной походкой, насвистывыя модную пѣсенку.