Подавали чай, вошедшій въ моду послѣ американскихъ походовъ, пристрастія къ которому я не раздѣлялъ, и вино, краснѣвшее въ хрустальныхъ приборахъ.
Буже разсказывалъ уже объ утреннемъ гуляньѣ въ Булонскомъ лѣсу и ссорѣ двухъ весьма высокопоставленныхъ особъ.
-- Вы забываете совсѣмъ меня, милый Фраже, -- тихо сказала прекрасная госпожа Монклеръ, задержась на нѣсколько секундъ за моимъ стуломъ, какъ будто оправляя оборку своихъ фижмъ.
-- Вы хотите... -- началъ я, но она перебила меня совсѣмъ громко, такъ какъ нашъ разговоръ уже не оставался незамѣченнымъ:
-- Конечно, конечно. Я буду вамъ очень благодарна.
И оставивъ меня переполненнымъ такъ хорошо знакомымъ чувствомъ любви, опасности, сладкой вѣры въ легко быть можетъ соверщенно пустыя, лживыя слова, она спокойно и медленно прошла въ сосѣднюю комнату. Я вышелъ за ней. И наши встрѣтившіяся улыбки были безмолвнымъ уговоромъ. Издали слѣдуя за Монклеръ, я вздрогнулъ отъ неожиданности, когда въ узенькомъ темномъ коридорѣ двѣ нѣжныя руки обвились вокругъ моей шеи, и цѣлуя со смѣхомъ, она, видимо хорошо знавшая расположеніе дома, увлекла меня въ маленькую, совершенно такую же какъ въ которой я переодѣвался комнату, изъ всей мебели имѣвшую одинъ столъ, что, впрочемъ, не слишкомъ затруднило насъ.
Когда черезъ полчаса мы съ разныхъ концовъ присоединились къ оставленному обществу, только что начавшееся чтеніе стиховъ отклонило вниманіе всѣхъ отъ нашего появленія.
Нѣсколько погрубѣвшій, но все еще прекрасный Жарди читалъ своимъ чистымъ, не сводя широко раскрытыхъ рѣдко голубыхъ глазъ съ одной точки, какъ будто видя что-то невидимое для другихъ.
Любви утѣхи длятся мигъ единый,
Любви страданья длятся долгій вѣкъ.