И долго послѣ въ томномъ жарѣ нѣгь
Другихъ красавицъ звалъ въ бреду Надиной,
Любви страданья длятся долгій вѣкъ,
Любви утѣхи длятся мигъ единый.
Среди покрывшаго послѣднія строфы восторженнаго шопота всегда окружавшихъ поэта яркимъ цвѣтникомъ дѣвицъ и дамъ, вдругъ раздался голосъ Гавре, негромкій, но непреклонный:
-- Стишки недурны, но я не замѣтилъ необходимой рифмы -- гильотина.
Всѣ въ смущеніи не умѣли прервать неловкаго молчанія, наступившаго послѣ столь неумѣстной выходки весь вечеръ такъ странно ведущаго себя Гавре, и только Жарди продолжалъ еще улыбаться, глядя въ пространство, своей милой застѣнчивой улыбкой, такъ идущей къ его лучезарному лицу.
Тогда нашъ канцлеръ увидѣлъ необходимость вмѣшаться своей властью; выступивъ впереди, онъ сказалъ гнѣвно и величаво:
-- Дерзкій безумецъ, вы забыли священную клятву предъ божественной чашей Іоанна, покровителя и помощника нашего. Ваше малодушіе граничитъ съ предательствомъ. Братья, обойдите молчаливымъ презрѣніемъ эти дикія слова, какъ обходите вы палачей и убійцъ и тѣмъ побѣждаете ихъ подлое насиліе. Маркиза де-Гавре болыпе не существуетъ среди нашихъ друзей. Какъ смерть не можетъ отнять отъ насъ ни одного славнаго имени, такъ одинъ отвратительный поступокъ вырываетъ навсегда даже изъ памяти самое имя презрѣннаго.
Медленно и спокойно Гавре допилъ свое вино и при общемъ молчаніи, ни на кого не глядя, вышелъ изъ комнаты.