Хвостъ сзади, спереди какой-то чудной выемъ
Разсудку вопреки, наперекоръ стихіямъ,
и что скобленіе подбородковъ и всего лица не приноситъ ни особыхъ удобствъ, ни содѣйствуетъ общественному развитію, а развѣ только служитъ для нѣкоторыхъ наблюдательныхъ особъ наружнымъ признакомъ благоугодливости и смиренномудрія. Даже самая, кажущаяся, многимъ неумѣстною, проповѣдь Чацкаго въ гостиной и особенно на балу ("этихъ въ немъ особенностей бездна") все таже печать Москвы того времени, въ которой дѣйствительно онъ могъ сказать:
Я страненъ, а не страненъ кто-жъ?
Но для насъ не важно, глубокъ ли Чацкій или нѣтъ, страненъ ли онъ или естественъ; для насъ важенъ фактъ, что въ московскомъ обществѣ того времени (до 1823 года) являлись молодые, имѣющіе своихъ поклонниковъ, люди, которые негодовали на современные пороки и (что особенно замѣчательно) негодовали громко, которые возставали противъ крѣпостнаго права, которые съ отрадной увѣренностью говорили:
Нѣтъ, нынѣ свѣтъ ужъ не таковъ!
Вольнѣе всякій дышетъ,--
и съ надеждой смотрѣли въ будущее. Это фактъ знаменательный! Да и одинъ ли Чацкій? Изъ "Горя отъ ума", среди ея сатиры, среди всей грязи и тьмы ею изображаемой, какъ свѣтлые лучи проглядываютъ другія черты лицъ, которыя намекаютъ на иной зачинающійся уже мірокъ, на иные хотя рѣдкіе, но отрадные всходы. Припомнимъ, что двоюродный братъ такого неколебимаго столба, какъ полковникъ Скалозубъ, человѣкъ, который благодаря ему "выгодъ тьму по службѣ получилъ" и отличался съ нимъ "въ тридцатомъ егерскомъ, а послѣ сорокъ пятомъ", несмотря на всю эту обстановку гдѣ-то "набрался какихъ то новыхъ правилъ"
Чинъ слѣдовалъ ему -- онъ службу вдругъ оставилъ
Въ деревнѣ книги сталъ читать!...