-- Въ волокитствѣ, что ли? спросилъ я.
-- Нѣтъ, на это у всякаго своя манера. Я зашелъ за вами, чтобъ вытащить васъ гулять. Погода славная, а вы такъ лѣнивы, что одни никогда не соберетесь.
-- Совершенно-справедливо, сказалъ я: -- пойдемте.
Пріятелю моему подали кофе, и пока онъ выкурилъ папиросу и допилъ стаканъ, я одѣлся, и мы вышли. Надобно вамъ сказать, что въ группѣ моихъ пріятелей, изъ которыхъ иныхъ я люблю за славное сердце, другихъ за умную голову, третьихъ за то и другое вмѣстѣ (повѣрьте, у меня и такіе есть), Локтева я любилъ особенно за то, что онъ былъ совершенно-порядочный человѣкъ. Чтобъ меня не упрекнули въ дендизмѣ, хотя, между нами будь сказано, порядочный тонъ никогда ничего не портитъ, я долженъ прибавить, что Локтева я зналъ недавно, и потому не успѣлъ еще полюбить его за другія качества. Но для поверхностнаго знакомства, признаюсь, очень люблю подобныхъ людей. Локтеву было лѣтъ подъ тридцать. Онъ былъ средняго роста, довольно-полонъ, крѣпко и хорошо сложенъ: лицо у него было... хорошее лицо, правильное, пріятное, спокойное и безъ особенной подвижности, легко и свободно принимающее оттѣнки насмѣшки, веселости и даже глубокой мысли. Говорилъ мой пріятель очень-просто, но игриво, умно, безъ притязаній на умъ, и вообще разговоръ его имѣлъ тотъ гибкій и легкій складъ, который дѣлаетъ бесѣду чрезвычайно-текучею, и который, должно признаться, къ-несчастью, довольно-рѣдокъ между нашей молодёжью. Манеры Локтева были, если можно такъ выразиться, прочно -- ловкіе, то-есть ловкіе безъ молодечества, спокойные безъ важности -- манеры, которыя на всю жизнь хороши. Одѣвался мой пріятель всегда отлично, просто и съ большимъ вкусомъ. Онъ очень-хорошо понялъ, что мода есть умѣнье одѣваться хорошо, небѣгая за каждой выдумкой и неподчиняясь чужому выбору. Рѣзкихъ вещей въ туалетѣ онъ никогда не допускалъ. Онъ говорилъ, что для этого надо быть Бруммелемъ, этимъ Наполеономъ моды, а что для обыкновенныхъ смертныхъ подобный рискъ опасенъ: онъ граничитъ съ смѣшнымъ. Повторяю: я очень любилъ встрѣчи съ Локтевымъ. О глубокомысленныхъ вещахъ и такъ-называемыхъ вопросахъ говорить намъ не случалось, да признаюсь, я и не большой охотникъ ломать надъ ними голову; но ничего не можетъ быть пріятнѣе въ лѣнивую и свободную минуту сойдтись и поболтать съ подобнымъ человѣкомъ у себя или въ обществѣ: въ это время чувствуешь себя какъ-то особенно-спокойно, знаешь, что не услышишь какой-нибудь шороховатой выходки или аляповатаго остроумія, что не прійдется краснѣть за чужую неловкость или выпутывать ненаходчивую хозяйку изъ какого-нибудь двусмысленнаго намека. Въ обществѣ для меня это громадное условіе. Я думаю, вамъ случалось самимъ нести тяжелыя вериги дружбы, когда вы, вдвоемъ съ пріятелемъ, входите въ полузнакомую гостиную. Если пріятель не соперникъ вашъ, если вы не покраснѣете отъ удовольствія при каждой его глупости, если вы сами наговорили о немъ кучу похвалъ и васъ просили представить его въ домъ -- о, какъ трепещетъ ваше сердце при каждомъ его словѣ, при каждомъ движеніи! Тутъ вы забываете о себѣ и живете своимъ пріятелемъ: въ немъ все ваше самолюбіе; говоритъ ли онъ любезность -- ваши уста раздвигаются и на нихъ ложится сладкая улыбка; силится ли онъ сказать что-нибудь остроумное -- вы слѣдите за его фразой съ прозорливостью матери, предвидите сквозь туманъ мысли зерно остроты и ждете мгновенія ввернуть слово помощи; и когда свершились благополучно эти трудные роды остроты, какъ кровь отливаетъ отъ вашего сердца, какъ вы чувствуете себя легко и съ какимъ удовольствіемъ, зло улыбаясь, посматриваете на хозяйку, будто желая сказать "каковъ мой пріятель?" И такимъ-образомъ идетъ бесѣда, и вы, забывая о себѣ, съ тайнымъ трепетомъ поглядываете на пріятеля и ужь торопите окончаніе визита, а вашъ пріятель, самодовольно погрузясь въ мягкое кресло и получивъ, благодаря вашимъ ежеминутнымъ усиліямъ, высокое понятіе о своемъ свѣтскомъ умѣ и любезности, и не думаетъ уѣхать. Вы начинаете сердиться, терять терпѣніе, проклинать минуту, въ которую вамъ вздумалось похвалиться пріятелемъ, а онъ все сидитъ и, увѣренный въ успѣхѣ, еще пуще силится спорить, злословить и говорить любезности! Но вотъ вы встали съ мѣста, вы откланиваетесь; пріятель вашъ волей-неволей дѣлаетъ то же. Вы уносите отрадное убѣжденіе, что трудъ свершонъ, визитъ конченъ благополучно, пріятель вашъ оказался умнѣйшимъ и ловчайшимъ человѣкомъ. Вы, склонясь головой предъ хорошенькой хозяйкой, пріятно улыбаетесь и въ это же время очень-ловко скользите въ бокъ и оборачиваетесь къ благодатной двери; но вдругъ, о ужасъ! пріятель вашъ отпустилъ на прощанье какую-то любезность, какую-то фразу изъ тѣхъ тяжелыхъ, старыхъ, аляповатыхъ фразъ, которыя сразу въ-состояніи убить человѣка въ общественномъ мнѣніи! И вы уже въ дверяхъ, и вы не въ-состояніи поправить его, и нѣтъ возможности поправить вашего пріятеля. Весь трудъ потерянъ; вы убиты, убиты языкомъ вашего пріятеля, убиты невинно... и видите одно только спасеніе въ бѣгствѣ! Скомкавъ шляпу, разорвавъ перчатки, вы спускаетесь по лѣстницѣ; пріятель догоняетъ васъ и съ особенной развязностью, съ самоувѣренностью побѣдителя, поправляетъ галстухъ, пріятно улыбается и покровительствующимъ тономъ говоритъ вамъ: "Спасибо, mon cher, что ты меня представилъ! Право, госпожа И. очень милая дама!"
А если вашъ пріятель застѣнчивъ, робокъ и неловокъ, какъ стараетесь вы всякому его слову придать лоскъ остроумія, какъ усиленно наводите разговоръ на его знакомую колею! У вашего пріятеля широкія нелѣпыя перчатки, онъ одѣтъ безъ вкуса -- вы намекаете, что онъ оригиналъ; онъ задѣваетъ за стулъ -- вы подсмѣиваетесь надъ его близорукостью; онъ говоритъ да, да, нѣтъ, или молчитъ -- вы его просите оставить свое глубокомысліе... О, есть ужасныя пытки, налагаемыя на насъ узами пріятельства!..
Все это я говорю для того, чтобъ сказать, какъ пріятно имѣть пріятелемъ совершенно-порядочнаго человѣка. Съ какой увѣренностью входите мы съ нимъ въ общество! Вы спокойны за него; вы имѣете полную свободу думать только о собственной особѣ и выказывать во всемъ блескѣ свои разнообразныя достоинства. Кромѣ вашего ума и ловкости, на васъ отражается умъ и ловкость вашего пріятеля; разговоръ бѣжитъ весело, игриво, непринужденно. Захочетъ ли пріятель подшутить надъ вами, онъ не задѣнетъ, а только пріятно пощекочетъ ваше самолюбіе. Время течетъ незамѣтно -- хозяйка весела и довольна, и вы веселы и довольны; вамъ кажется, что и шляпа ваша, которую вы, въ жару разговора, стиснули подъ локтемъ, такъ пріятно сморщилась, какъ-будто хочетъ улыбнуться, какъ-будто и она весела и довольна. Очень, очень-пріятно быть пріятелемъ порядочнаго человѣка... Теперь вамъ понятно отчего я любилъ Локтева.
Итакъ, мы вышли гулять съ моимъ пріятелемъ. Мнѣ совѣстно сказать, что было прекрасное утро, потому-что въ повѣстяхъ вообще, и въ русскихъ въ-особенности, царствуетъ всегда такое благораствореніе воздуха, что, читая ихъ, рѣшительно не понимаешь назначенія ваточныхъ шинелей и непроницаемыхъ пальто. Однакожъ, изъ уваженія къ истинѣ, долженъ сказать, что утро въ-самомъ-дѣлѣ было очень-хорошее, что, впрочемъ, нисколько не помѣшало мнѣ закутаться въ шинель съ теплымъ воротникомъ, потому-что дѣло было осенью. Городъ, который я не называю, имѣлъ очень-хорошіе бульвары по набережной, надъ одной изъ лучшихъ нашихъ рѣкъ. Жители этого извѣстнаго мнѣ города, къ которымъ принадлежалъ и я, имѣютъ привычку восхищаться этими бульварами и набережной и всѣхъ пріѣзжихъ спрашиваютъ: "а были липы на нашей набережной?" Въ то же самое время эти же самые жители, изъ которыхъ я не исключаю и себя, очень-мало гуляютъ по своей набережной и обыкновенно восхищаются ею, прыгая по изломанной мостовой Дворянской Улицы, которую я называю смѣло, потому-что во всѣхъ извѣстныхъ мнѣ городахъ есть Дворянскія Улицы.
Въ видѣ исключенія, мы, однакожь, шли по бульвару къ набережной. Говорить намъ не хотѣлось, и мы очень-весело молчали. Желтые, опавшіе листья хрустѣли у насъ подъ ногами. Солнце свѣтило сквозь какую-то мглу, и въ воздухѣ была свѣжая прохлада, совѣтовавшая всякому порядочному человѣку запасаться платьемъ изъ тѣхъ мохнатыхъ матерій, которыя очень-обязательно придумываютъ для насъ Англичане. Рѣка была тоща водами и пустынна; въ одномъ только мѣстѣ тяжело-нагруженный паромъ тащился черезъ нее. Цвѣтъ воды былъ какой-то мутно-свинцовый, такъ-что, когда взглянешь на него, становится холоднѣе и хочется покрѣпче завернуться въ шинель; за рѣкой нѣсколько деревушекъ стояли уныло и рѣзко отдѣлялись отъ обнаженныхъ и желтыхъ полей. Мнѣ едва не сдѣлалось грустно, но, къ-счастью, я вспомнилъ, что гулялъ съ пріятелемъ, порядочнымъ человѣкомъ. Есть ли возможность грустить въ обществѣ подобнаго человѣка, хотя бы вы были назначены природой въ намѣстники самому Байрону? Я думаю рѣшительно невозможно. И вотъ еще выгоды имѣть пріятелемъ порядочнаго человѣка! Я. напримѣръ, только-что хотѣлъ прилично вздохнуть и раздѣлить съ нимъ грустныя впечатлѣнія отъ осенняго вида, какъ-вдругъ всѣ мои идеи перевернулись, и, вмѣсто вліянія природы на всякую, впечатлительную душу, мнѣ, не знаю отчего, сейчасъ представился вопросъ: соотвѣтствуетъ ли времени года жилетъ моего пріятеля, хотя мой военный сюртукъ давалъ мнѣ полное право не заботиться не только о качествахъ, но и о существованіи жилетовъ. Я нашелъ, что жилетъ моего пріятеля зелено-желтовато-красноватый и мягкій, наподобіе болотнаго моха, былъ какъ-нельзя-болѣе приличенъ времени года и состоянію температуры. Я, грѣшный человѣкъ, невольно подумалъ, какъ должно быть пріятно носить подобные жилеты и, придумывая какое-нибудь описаніе природы, водить рукой по его мягкой поверхности. Я даже убѣдился, что нѣкоторые повѣствователи, такъ хорошо изображающіе прелести сельской природы, непремѣнно носятъ подобные жилеты и, не въ-состояніи болѣе владѣть собою, воскликнулъ;
-- Какой славный у насъ жилетъ!
-- Что старенькій, отвѣчалъ пріятель, взглянувъ себѣ на грудь и, вѣроятно, забывъ, о, неблагодарный! что онъ носитъ на ней.-- А вотъ мнѣ на дняхъ прислалъ портной, продолжалъ онъ:-- изъ матеріи нынѣшняго привоза, какой-то бусый и мохнатый, точно мышиная шкурка.