-- Уйди! уйди!
-- Что съ тобой? спросилъ я.
Она мнѣ не отвѣчала ни слова и, зачерпывая воду, указала головою на гору.
Я оглянулся.
Вдоль по горѣ, отъ деревни, которая была разбросана по ея скату, вилась дорога. Сначала она была довольно-торна, но потомъ, поднимаясь выше и выше, все съуживалась и, наконецъ, почти тропой лѣнилась но косогору, проходила надъ нашей головой и терялась въ ущельѣ. По этой тропинкѣ ѣхалъ Башкирецъ. Онъ сидѣлъ верхомъ на маленькой, тощей лошадёнкѣ, запряженной въ передки. Между колесъ, на оси, былъ привязанъ улей. Все это я едва могъ угадать по привычкѣ: такъ далеко и высоко надъ нами была эта фигура.
-- Кто это? спросилъ я, стараясь вглядѣться.
-- Мужъ; уйди, пожалуйста! сказала Изикэй, торопясь зачерпнуть воды; но, какъ нарочно, ведро сорвалось у нея и упало.
Я отодвинулся назадъ и прислонился къ утесу, такъ-что сверху нельзя было меня замѣтить.
Оттуда я любовался Башкиркой. Она нагнулась надъ рѣкой и старалась пойматъ коромысломъ ведро, которое увертывалось на водѣ. Изгибъ ея тонкаго и стройнаго стана обрисовался яснѣе, лицо разгорѣлось яркимъ румянцемъ, и вся она, молодая и свѣжая, ярко освѣщенная закатывавшимся солнцемъ, была очень-хороша.
Вдругъ странная, капризная мысль мелькнула у меня въ головѣ. Мнѣ стало досадно, что какой-нибудь Башкирецъ можетъ мѣшать моему разговору.