По верхъ музыкальнаго искусства, по понятіямъ Башкирца -- это соединеніе обоихъ инструментовъ, чебызги и горла. Чтобъ быть въ ихъ глазахъ истиннымъ артистомъ, надобно играть на чебызгѣ и аккомпанировать себѣ горломъ; такъ сдѣлалъ и мой виртуозъ.
Вынувъ инструментъ изъ-за пазухи и осмотрѣвъ, не раскололся ли онъ, Башкирецъ приставилъ чебызгу къ зубу, надулся, сколько позволяли лёгкія, и заигралъ.
Трудно передать впечатлѣніе этой музыки. Башкирецъ затянулъ одну гортанную низкую ноту и вмѣстѣ съ тѣмъ заигралъ пѣсню. Сначала меня поразила необыкновенная сила его груди: нѣсколько минутъ, непереводя духа, онъ пѣлъ и игралъ. Въ качествѣ диллеттанта, имѣвшаго абонированное кресло въ оперѣ, я не могъ не отдать должной справедливости его груди и нашелъ, что онъ съ большимъ успѣхомъ могъ бы замѣнить надувальный мѣхъ въ любой кузницѣ.
Потомъ, однакожь, музыка взяла свое. Эта длинная, заунывная башкирская пѣсня, безпрерывно-переливающаяся изъ ноты въ ноту и вѣчно-кончающаяся однимъ долгимъ, протяжнымъ и дребезжащимъ, какъ плачъ, звукомъ, эта однообразная, непрестанно-слышимая сквозь всѣ переливы пѣсни гортанная нота дѣйствуетъ сильно на нервы и невольно рисуетъ воображенію какую-то безпредѣльную, голую степь, мертвую, пустынную, по которой только бѣлый ковыль переливается и колышется, какъ однообразная, безбрежная морская зыбь.
Но въ этотъ вечеръ я не былъ расположенъ къ мечтательности. Уложивъ Тритона, который вздумалъ-было подтягивать Башкирцу, я спросилъ хлѣба и началъ прикармливать двухъ ощипанныхъ хозяйскихъ собакъ, которыя глядѣли на меня очень-неблагосклонно. Сначала онѣ, однакожь, выдерживали характеръ и ѣли шарики, которыя я имъ бросалъ, сохраняя враждебный видъ, но потомъ мало-по-малу смягчились и, рѣшившись подойдти ко мнѣ, начинали посматривать на меня ласковымъ взглядомъ.
Это невинное занятіе начинало мнѣ нравиться, въ-особенности при видѣ успѣховъ, которые я дѣлалъ въ сердцахъ собакъ, какъ вдругъ оно было прервано приходомъ неожиданнаго посѣтителя, разогнавшаго моихъ питомцевъ. Посѣтитель этотъ былъ Башкирецъ. Смиренно вошелъ онъ въ ворота, подошелъ къ крыльцу, поклонился мнѣ и сталъ возлѣ музыканта. Онъ былъ низокъ и широкоплечъ. Судя по бронзово-смуглому лицу, съ широкими скулами и длиннымъ приплюснутымъ на концѣ носомъ, ему можно было дать лѣтъ сорокъ. Рѣдкая темнорусая бородка торчала клиномъ. Небольшіе сѣрые глаза были живы, но большею частью какъ-то глупо потуплены. Я бы не обратилъ вниманія на этого вновь-пришедшаго Башкирца и готовъ былъ счесть его за зѣваку, пришедшаго посмотрѣть на пріѣзжихъ, но мой Софроновъ, увидавъ его, воскликнулъ съ тономъ легкой насмѣшки:
-- А! Абдулъ Мазитычъ! Здорово живешь?
-- Здорово, Иванъ Софронычъ, отвѣчалъ Башкирецъ, взглянувъ на него и снова нотупясь.
-- Что скажешь?
-- Да вотъ къ Мухаммедъ Абдрахимычъ пришелъ; крупа мала-мала надо.