-- Да. Такъ у васъ здѣсь были дѣла?
-- Особенно экстренныхъ не было. Я спѣшилъ собственно уѣхать изъ вашего города.
-- Да вѣдь вы сами же отзываетесь о немъ очень-хорошо.
-- Вотъ въ этомъ-то и дѣло. Я люблю губернскіе города: всѣ они хлѣбосольны, гостепріимны и сначала довольно-веселы. Пока въ нихъ обживешься, знакомишься, встрѣчаешь лица, которыя интересуютъ -- они очень-хороши. Но въ одно сумрачное утро проснешься, подумаешь, какъ бы провести день -- и хандра невыносимая нападетъ на васъ. Всѣ лица вамъ знакомы до того, что вы ихъ наизусть знаете; всѣ сплетни и источники сплетенъ вы сами можете разсказать про весь городъ; всѣ домы, прислуга, лошади -- все, что имѣетъ какую-нибудь собственную физіономію, все это до-того врѣзывается въ вашу память, что стоитъ только закрыть глаза, какъ любое семейство съ чадами и домочадцами такъ и пройдетъ передъ носомъ. Сегодня тоже, завтра будетъ тоже, и послѣ завтра непремѣнно будетъ тоже... Вотъ отчего я такъ скоро и уѣхалъ.
-- Это справедливо, пока живешь въ городѣ, отвѣчалъ Локтевъ.-- Но уѣзжать изъ него я люблю медленно. Есть наслажденіе встрѣчаться съ нѣкоторыми добрыми знакомыми и думать: "эту физіономію, которую я вижу каждый день, скоро, наконецъ, я перестану видѣть".
-- Да! А съ другой стороны есть и такія, на которыя хочется насмотрѣться. Кстати, что Катерина Петровна?
-- Гм... да -- ничего! отвѣчалъ Локтевъ.
-- Я ее тоже не видалъ передъ отъѣздомъ, продолжалъ я: -- больна была. Именно не видалъ ея съ того вечера, когда мы были вмѣстѣ и вы разсказывали...
Но тутъ я остановился, хотя немного-поздно. Мнѣ стало совѣстно, что я нечаянно затронулъ воспоминаніе, грустное для моего пріятеля, и неосторожнымъ словомъ разрушилъ все спокойное довольство, которое нисходитъ на человѣка послѣ хорошаго обѣда, да еще, пожалуй, помѣшалъ и пищеваренію.
Однакожъ, къ моему крайнему удивленію, пріятель мой встрѣтилъ грустное воспоминаніе очень-равнодушно и даже хуже этого. Онъ улыбнулся, какъ мнѣ показалось, очень-самодовольно, и сказалъ: