Павловна мгновенно подняла глаза къ небу, ей не хотѣлось встрѣчаться взорами съ Веретьевымъ. Она читала своимъ ровнымъ мягкимъ голосомъ напоминающимъ звуки віолончели, но когда она дошла до стиховъ:
И умеръ бѣдный рабъ у ногъ
Непобѣдимаго владыки,
ея голосъ задрожалъ, недвижныя, надмѣнныя брови приподнялись наивно, какъ у д ѣ вочки, и глаза съ невольной преданностью остановились на Веретьевѣ.
Онъ вдругъ бросился къ ея ногамъ и обнялъ ея колѣна.
-- Я твой рабъ, воскликнулъ онъ: -- я -- у ногъ твоихъ, ты мой владыка, моя богиня, моя великая Гера, моя Медея.
"Марья Павловна хотѣла оттолкнуть его: но рука ея замерла на густыхъ его кудряхъ, и она съ улыбкой замѣшательства уронила голову на грудь...."
Какая прелестная сцена, и какъ она дорисовываетъ фигуру этой строгой античной дѣвушки! Мы до сихъ поръ видѣли только красивую, суровую и разумно-холодную дѣвушку.-- Теперь этотъ холодъ разступился, суровая оболочка прорвалась, и какая стыдливая нѣжность проглянула сквозь нихъ! Какъ неожиданно хороша и удивительно схвачена эта перемѣна, которую сдѣлали одни "приподнявшіяся, какъ у наивной дѣвочки, "недвижныя брови" и какъ согрѣлъ всю эту холодную и строгую фигуру взглядъ ея, съ невольной преданностію остановившійся на обнимающемъ ея колѣни безпутномъ, но миломъ человѣкѣ!
Всѣ до сихъ поръ разсмотрѣнныя нами женскіе типы были типы "барышень". Въ Машѣ мы впервые видимъ просто дѣвушку. Если мы спросимъ себя, какимъ образомъ сложилась такая строгая и цѣльная натура среди дряблости, испорченности, вездѣ и всюду встрѣчаемой кругомъ, то должны сознаться, что этими достоинствами Маша обязана единственно тому, что росла и развивалась въ "затишьѣ" куда еще такъ мало проникли свѣтскія требованія, что помѣщики ѣздятъ даже на имянины въ сюртукахъ; тому, что Маша развивалась уединенно, самостоятельно, что она не читала книгъ, не имѣла никакихъ руководительницъ въ родѣ М-me Розье или старухи Лариной. Отъ этого умственныя способности ея лишены всякой гибкости и наружной отдѣлки: она, какъ сама сознается, и говорить не умѣетъ и въ обществѣ большей частью молчитъ или отвѣчаетъ двумя -- тремя словами; въ свѣтскомъ кругу она вѣроятно была неловка, намъ даже странно было вообразить такую дѣвушку на балѣ. Самъ авторъ очень хорошо это чувствовалъ и съ свойственной ему тонкостью пониманія не говоритъ вовсе о томъ, что Маша дѣлала на этомъ балѣ и отвлекаетъ отъ нее на это время вниманіе читателя другими лицами.-- За то все хорошее, что дала природа этой дѣвушкѣ, развилось въ ней самостоятельно, пустило прямыя и глубокія корни. Въ ней мы замѣчаемъ вполнѣ то, что отчасти видѣли въ Татьянѣ, пока она не приняла и не усвоила себѣ нравственнаго кодекса своей маменьки и московскихъ тетушекъ. Но Татьяна читаетъ романы, она пишетъ къ Онѣгину письмо по-французски, потому что это было принято, да можетъ и легче ей.-- Значитъ, у нея кромѣ няньки была своя madame Розье, о которой авторъ не не упомянулъ, и значитъ, она читала или много говорила по-французски. Это впрочемъ, не только не мѣшало ей оставаться типической русской барышней, но даже способствовало къ тому, ибо "барышня" безъ французскаго языка и тогда, какъ отчасти и нынѣ, была немыслима.
Маша едва-ли знаетъ по-французски, и если знаетъ, то говоритъ, конечно, плохо; она рѣшительно лишена тѣхъ маленькихъ пріятныхъ качествъ и умѣнья жить, которыя даются дешевымъ свѣтскимъ воспитаніемъ; практическій и свѣтскій человѣкъ Астаховъ при всѣхъ усиліяхъ не можетъ завести съ ней разговора и она скучаетъ. Mania это сознаетъ сама и, когда она говоритъ даже съ такимъ близкимъ ей человѣкомъ, какъ Веретьевъ, то безпрестанно красйѣетъ "отъ стыдливости и самолюбія". Но за то ея природныя свойства развились въ ней тѣми сторонами, которыя навѣрное заглушило бы или изказило тогдашнее воспитаніе. Выборъ Машею любимаго человѣка былъ чрезвычайно несчастливъ; вѣроятно Веретьевъ поразилъ ее неопытный взглядъ своимъ поэтическимъ складомъ ума, богатствомъ мысли и способностей; но чуть она присмотрѣлась къ нему, это богатство не помѣшало ей разглядѣть подъ нимъ чрезвычайную скудость самостоятельности и глубины. Эти наружныя блестки не обольщаютъ Маши, полюбивъ разъ -- она любила Веретьева такъ, какъ его мелкая душа никогда не въ состояніи ей отвѣчать, но несмотря на всю силу чувства, юна ничуть не поддается любимому человѣку не гнется передъ нимъ. Во все время свиданія, на которое привелъ насъ авторъ, мы видѣли, что Маша постоянно господствовала надъ Веретьевымъ, что ни просьбы и моленія ловкаго и красиваго человѣка, ни ея чувства къ нему не заставили ее на волосъ отступить отъ своей требовательности. Маша еще до многаго не додумалась, потому что до всего ей нужно было додуматься самой; она еще полагаетъ, что женщинѣ извинительно не думать о будущемъ; но что выработалось въ ней, выработалось крѣпко и здраво. Она уже сознала, что мужчина долженъ дѣлать дѣло, долженъ строго относиться къ жизни, а не удовлетворяться ласточкинымъ порханіемъ и срываніемъ "цвѣтовъ удовольствія". И она прежде всего неотступно требуетъ этой дѣльности отъ любимаго человѣка.