Панкратьевъ. Ну, вотъ,-- дѣломъ жизни! Дѣло жизни -- какъ можно лучше прожить ее, а не портить и не отравлять изъ-за словъ. Что у васъ за страсть изъ всего дѣлать драму...
Людмила (глубоко вздыхая). Ахъ, еще грустнѣе изъ всего дѣлать водевиль...
Панкратьевъ. Да, по крайней*мѣрѣ, веселѣе и здоровѣе... Я тебѣ говорю, что люблю тебя; но для чего же жертвовать этому устройствомъ дѣлъ?..
Людмила. А я жертвовала! А чтобы ты сказалъ, еслибы я предпочла тебѣ лорда Бленвпля, который въ меня влюбленъ.
Панкратьевъ. Предпочла?! Да пойми ты, что я никого не предпочитаю тебѣ. А еслибы ты для устройства дѣлъ... ну, предположимъ -- вышла замужъ за этотъ золотой мѣшокъ... да я бы еще помогъ тебѣ... Другъ мой, вѣдь намъ не но семнадцати лѣтъ. Ну, будь же благоразумна, и взгляни прямо на вещи... Ну, не сердись на меня и вѣрь, что я тебя люблю...
Людмила. Ахъ, не умѣемъ мы дѣлиться...
Панкратьевъ. Ну, да, съ соперницами, а не съ женой. Вѣдь и мы къ мужьямъ не ревнуемъ! Ну, такъ миръ. (Прижимаетъ ее и цѣлуетъ въ голову. Она склоняется на грудь. Въ это время за перегородкой слышно: "чихъ!" Они вздрагиваютъ и прислушиваются. Потомъ опять: "чихъ!" Людмила вскрикиваетъ: "ахъ!" и убѣгаетъ. Панкратьевъ остается и смотритъ на перегородку. Дверь отворяется и оттуда выходитъ Ѳеоктиста Гавриловна.)
Ѳеоктиста Гавриловна. Чиххъ!
Панкратьевъ. А! Это какая-то ключница. (Вынимаетъ бумажникъ.) Чортъ возьми, послѣдняя пятидесяти-рублевая и никакой мелочи.
Ѳеоктиста Гавриловна. Чиххъ!