КОНДРАШЕВА и ЕРЫНДИКОВА.
Антонина Григорьевна. Что, Ѳеоктиста Гавриловна, подумываете сынка-то навѣстить?
Ѳеоктиста Гавриловна. Зоветъ онъ меня, больно зоветъ, и хотѣлось бы мнѣ и его, и внучатъ посмотрѣть, да жена у него модна больно: порядки у нихъ не по мнѣ! Пишетъ онъ: пріѣзжайте, маменька; я вамъ все устрою, какъ дома у васъ. Да своихъ-то, вѣдь, онъ не передѣлаетъ! Я вотъ видѣть здѣсь не могу, какъ Лукашка моя тащитъ: съ тѣхъ поръ какъ замужъ вышла -- пятьдесятъ лѣтъ -- всякій кусокъ сама куплю, да осмотрю; а тамъ, я думаю, какъ воронье около него все тащитъ! Да у меня сердце кровью изойдетъ, глядя на это. Я вотъ здѣсь этого пуза греческаго видѣть не могу.
Антонина Григорьевна. Какого пуза?
Ѳеоктиста Гавриловна. Ну вотъ Харитона-то.
Антонина Григорьевна. А, Папандопузо.
Ѳеоктиста Гавриловна. Длинно больно! на-тощахъ и не выговорить. Такъ и его-то желудокъ мой не варитъ: чую я,-- что онъ Васю-то обворовываетъ: глаза у него воровскіе.
Антонина Григорьевна. Это вы въ своей справедливости, Ѳеоктиста Гавриловна! Слышала я, что дѣло его очень нечисто, и, признаться сказать, велѣла своему Паничкѣ присматривать за нимъ. Говорю: Василій Степановичъ можетъ въ несчастій не оставитъ насъ, и мы должны наблюдать за его антересомъ.
Ѳеоктиста Гавриловна. Это хорошо, мать моя,-- да гдѣ же ужь твоему-то усмотрѣть за нимъ! За своими-то усмотрѣть не могъ!
А и то ни на Григорьевна. Нѣтъ, это вы напрасно, Ѳеоктиста Гавриловна: вы не смотрите, что онъ такой, его не скоро проведешь это я могу васъ завѣрить!