Камышлинцевъ молчалъ. Что могъ онъ сказать? Замѣчательно, что слово любовь не было и помянуто между ними. Точно они съ ней совсѣмъ покончили!
-- Успокойтесь, Ольга!-- сталъ наконецъ уговаривать Камышлинцевъ.-- Можетъ быть, все устроится,-- уговаривалъ онъ и самъ чувствовалъ, что все, что ни говоритъ, болтовня и вздоръ.
Ольга взяла платокъ, который Камышлинцевъ намочилъ одеколономъ, и молча терла виски. Мытищевъ все не приходилъ. Они испытывали нѣчто въ родѣ того, что долженъ испытывать осужденный на казнь, когда ему накинули на шею петлю, но не толкаютъ съ подмостковъ.
Но палачъ все еще не шелъ толкнуть ихъ: онъ ходилъ по кабинету и ждалъ -- ждалъ, когда пройдетъ четверть часа, положенная имъ на объясненіе любовниковъ.
-- Что же онъ нейдетъ, однако?-- говорилъ Камышлинцевъ, и радъ былъ, что имѣлъ возможность сдѣлать видъ, что сердится и винитъ Мытищева.-- Я пойду къ нему!-- сказалъ онъ.
-- Нѣтъ! Останьтесь, остаетесь!-- говорила Ольга.-- Онъ велѣлъ подождать... Да и лучше вмѣстѣ! Я боюсь!
-- Бѣдная моя!-- сказалъ онъ и наклонился въ ея рукѣ.
-- Оставьте, оставьте!-- сказала Ольга въ какомъ-то ужасѣ: она подумала, что мужъ можетъ придти и увидѣть ихъ. И странно, что теперь, когда мужу все извѣстно, она страшно боялась этого, тогда какъ прежде, съ дерзостью, свойственной только любящимъ женщинамъ, за спиной мужа подавала Камышлинцеву руку.
Камышлинцевъ отошелъ, опустивъ голову. Прошло еще нѣсколько страшно длинныхъ минутъ или можетъ только секундъ; иногда и секунды бываютъ необыкновенно долги. Наконецъ стукнула дверь кабинета, послышались знакомые шаги. У Ольги сердце такъ и захолонуло. Да и у Камышлинцева оно забилось иначе. Вошелъ Мытищевъ.
Онъ былъ, какъ и всегда, до щепетильности опрятенъ и приличенъ, по обыкновенію въ черномъ сюртукѣ, гладко выбритый и причесанный, съ тугими бѣлѣйшими воротничками сорочки. Правильное и блѣдное лицо его было какъ-то важно печально и нѣсколько торжественно: у лютеранскихъ пасторовъ бываетъ такое-выраженіе, когда они сбираются говорить надгробное слово. Но въ походкѣ и выпрямленномъ станѣ Мытищева видно было то чувство рыцарскаго достоинства, которое встрѣчалось у дворянства двадцатыхъ годовъ и французскихъ эмигрантовъ.